Павел Николаевич Корнев 
Осквернитель

Экзорцист – 4

«Осквернитель: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2014
ISBN 978-5-9922-1728-5
Аннотация

Прошлое не отпускает. Если полжизни резал глотки во имя интересов Короны, от него не укрыться, какую личину ни нацепи.
Себастьян Март теперь известен как Себастьян Шило, один из заправил преступного сообщества Акраи. Но проблемы, как и прежде, ходят за ним по пятам, а невинные просьбы старинного приятеля иной раз чреваты куда более серьезными неприятностями, чем самые опрометчивые приказы главы тайной службы.
На этот раз все началось с таинственного ограбления королевского казначейства.

Павел Корнев
Осквернитель

* * *

Часть первая
Темное пламя

Месяц Святого Фредерика Копьеносца  
Год 989-й от Великого Собора  

1

Меня зовут Себастьян Март, и последний раз я убил человека двенадцать лет, три месяца и семь дней назад.
Полагаете, гордиться здесь особо нечем?
Кому как, уважаемые, кому как…
Добропорядочному обывателю – нечем, но я еще в ранней юности связался с дурной компанией и неминуемо сгнил бы на каторге, не одумайся вовремя и кандалам арестанта не предпочти кирасу пехотинца. После – не лучше; после были годы работы на королевскую тайную службу и возвращение на городское дно, только уже не безызвестным жуликом, а главой собственной шайки.
Удивительная карьера для мальчишки, рожденного в семье потомственных сапожников; для того, чья жизнь заранее расписана от начала и до самого конца.
Ведь если не стрясется никаких глобальных потрясений, не приберет к рукам случившаяся вдруг война, не унесет мор, не зарежут в темной подворотне лиходеи, твой удел до самой смерти тачать сапоги и шить туфли. И отдать Святым душу в собственной постели в окружении многочисленных родных и близких.
Если не сопьешься, разумеется. Выражение «пьет как сапожник» вовсе не на пустом месте родилось.
Быть может, именно эта предопределенность и оттолкнула меня от семьи?
Первый раз я попытался перехитрить собственную судьбу, когда вместо монастырской школы начал день-деньской пропадать в компании малолетних оболтусов на узеньких улочках припортовой округи. И сгинуть бы юному Себастьяну с ножом меж ребер в какой-нибудь темной подворотне, кабы не розги святых отцов да тумаки родного папаши. Впрочем, окончательно и бесповоротно наставить меня на путь истинный не сумели ни учителя, ни семья: уже в тринадцать лет я начал работать на господина Оша – скупщика краденого и ростовщика, за свою деловую хватку прозванного Мешком Костей.
Четыре года я собирал слухи, вел счета, выбивал долги и пристраивал к делу нужных людей и в итоге стал правой рукой старого хрыча, но, когда меня самого прихватили на горячем, он пальцем не пошевелил, чтобы добиться освобождения погоревшего подручного. Наоборот – попытался утопить еще глубже. При таком раскладе на каторге было не продержаться и декады; единственным способом избежать заточки в бок стала вербовка в королевский пехотный полк.
Глупость несусветная, и судьба-злодейка тихонько посмеивалась в кулачок, подсчитывая шансы восемнадцатилетнего юнца уцелеть в бойне, деликатно именовавшейся в официальных кругах Закатной кампанией. И посмеивалась неспроста: после битвы на Лемском поле наша сотня превратилась в полторы дюжины калек. Удивительное дело – мне тогда повезло отделаться парой царапин.
И повезло вдвойне, когда столь поразительную удачливость отметил вербовщик королевской тайной службы. Надо ли говорить, что на его предложение поработать в интересах Короны я согласился без колебаний и раздумий? Возвращаться обратно на передовую не было ни малейшего желания.
И понеслось! Разъезды и переезды. Слежка и вербовка. И убийства конечно же – куда без них?
За пару лет я исколесил Святые Земли вдоль и поперек, везде и всюду оставляя за собой трупы и нераскрытые преступления. Самому тоже доставалось не раз и не два, но как-то выкручивался, уходил, запутывал следы, зализывал раны…
А потом в далеком Лансе к власти пришли последователи культа Единения, и случилась большая война. Еретики всерьез вознамерились распространить свое влияние на все Святые Земли и в этом стремлении едва не преуспели.
И немудрено – ведь помогали им сами бесы.
Таинственный Жнец вселял нечистых в тела людей, чьи души от рождения обладали связью с потусторонним, и ни экзорцисты ордена Изгоняющих, ни экзекуторы «Пламенной Длани» оказались не способны противостоять темной волшбе Высших.
Я столкнулся с подобной тварью за год до войны, столкнулся – и, полагая, будто имею дело с обычным бесноватым, решил проблему привычным для себя образом, с помощью заточки.
И тогда вырвавшийся из бренного тела бес проник в мою душу!
Обитатель Бездны рассчитывал полностью подавить волю человека, но вместо этого сам попал в плен. Мне удалось запереть нечистого в своей душе; там он и пребывает до сих пор. И пребывает не один, а в компании собратьев по несчастью – подобный трюк затем приходилось проворачивать не раз и не два.
Но, как бы то ни было, в войну с Лансом мы вступили, не зная о противнике ровным счетом ничего. По крупицам собирали информацию, хватались за любую ниточку и в итоге сорвали банк – отыскали оружие, способное не просто уничтожать тела Высших, но дотла выжигать саму их суть. Обитатели одного затерянного в Старом море островка, прозванного впоследствии Дивным, наполняли клинки столь жгучей тьмой, что ее призрачный пламень заставлял бесов вспыхивать и сгорать ничуть не хуже, чем случайная искра воспламеняет пересушенное на солнце сено.
Проклятые наконечники были овеществленным злом, но надо ли говорить, что мы без колебаний пустили их в ход?
Для начала проредили ряды Высших, потом добрались и до Жнеца.
Нас было шестеро. Ваш покорный слуга. Жулик и мошенник Якоб Ланц. Угодивший в жернова войны обычный паренек Карл Вадер. Гениальный лучник Эдвард Рох. Перебежчик и потомственный чернокнижник Густав Сирлин. А еще – капитан гвардии великого герцогства Довлас Ричард Йорк, жизнь в котором долгие годы поддерживали лишь скверна  да любовь к своей госпоже.
Именно Ричард Йорк спас нас всех, сгинул в Бездне, но – спас.
И все постепенно вернулось на круги своя. Постепенно, понемногу, но вернулось. И я вновь начал колесить по Святым Землям, только теперь уже в чине начальника разъездной группы. Точнее – труппы, сплошь состоявшей из циркачей бродячего балагана.
Первое время нам сопутствовала удача, и разорившийся антрепренер Себастьян Март, акробатка и танцовщица Берта, старый фокусник Гуго и развлекавший публику трюками с огнем и ножами Валентин Дрозд несколько лет выходили сухими из воды. После к труппе прикрепили Марка Бонифация Тарнье, и только-только окончивший семинарию экзорцист по уши влюбился в Берту, но проблемой это не стало.
Просто не успело ею стать.
Нас переиграли. И ладно бы ночная гвардия Драгарна, нет – в спину ударил уцелевший при разгроме еретиков Высший. Труппа сгинула, спасти удалось лишь Берту, да и ту отравил Тьмой чересчур любвеобильный чернокнижник, когда пытался заполучить в коллекцию ее лицо.
Карьера моя, разумеется, отправилась псу под хвост, более того – в итоге мы с Бертой оказались разменной монетой в хитрой дворцовой интриге, которую затеял глава тайной службы Малькольм Паре. К счастью, ему удалось переиграть высокопоставленных вельмож, наладивших поставки дурмана с острова Дивный, и вместо виселицы мы получили шанс начать новую жизнь.
Берту приставили нянькой к отпрыску сгинувшего Ричарда Йорка; мне предложили пойти по стопам прежнего работодателя – Мешка Костей. Себастьян Март исчез, на смену ему явился Себастьян Шило, главарь шайки, через которую на сегодняшний день проходит большая часть контрабандных поставок пахартского опиума.
При этом я не забываю тайную службу, а тайная служба не забывает меня.
Покровительство оказывается в обмен на информацию и золото, и сотрудничество это в полной мере устраивает обе стороны. Все довольны, только вот в душе моей гнездятся бесы, я не переношу колокольного звона и боюсь зеркал, из которых в мир людской украдкой заглядывает сама Бездна. И пусть пока удается удерживать нечистых на коротком поводке, но с каждым годом это требует все больших и больших усилий.
Именно поэтому я больше не убиваю людей, именно поэтому давно отринул Скверну, именно поэтому каждую декаду прихожу сюда и выворачиваю душу наизнанку.
Просто не хочу потерять самого себя.
Так помогите мне в этом, Святые! Дайте сил и уберегите от ошибок!

Я поднялся с колен и оглядел полутемное помещение молельного дома; ряды скамей, светильники с потушенными уже свечами, на стенах – образа Святых. Тишина, спокойствие, умиротворенность.
Благодать, что рассеивает Скверну и помогает держать бесов в узде.
– Себастьян… – подступил невысокий и сутулый священник, в плохо подогнанном к его нескладной фигуре одеянии.
– Благословите, святой отец, – склонил я перед ним голову.
Тот легонько прикоснулся к моей макушке, прошептал слова короткой молитвы, и вдоль позвоночника ровно металлической щеткой провели, а в груди защемило, и накатило неуловимое ощущение счастья, слегка приправленного малой толикой печали.
– Да хранят тебя Святые, Себастьян, – произнес священник, отнимая руку.
– Благодарю, отче, – произнес я, чувствуя, как отпускают тревоги и заботы.
Вот ведь! Вроде и никаких причин для беспокойства нет, а скрутило всего, будто перед непогодой. И не суставы крутит, – нутро.
С чего, почему – непонятно.
– Себастьян! – тронул меня за плечо священник.
– Да? – встрепенулся я, стряхивая задумчивость.
– Сегодня мы проводим всенощную службу во здравие герцога Гастре, не желаете присоединиться?
Я покачал головой:
– К сожалению, отче, меня ждут в другом месте.
– Не беда, – мягко улыбнулся священник. – Приходите чаще, вам всегда здесь рады.
– Обязательно, – пообещал я, хоть прекрасно знал, что в следующий раз появлюсь тут через декаду, и ни днем раньше.
Попрощавшись со священником, я распахнул тяжеленную дубовую дверь, шагнул под сыпавшее мокрым снегом небо, и тотчас из темноты выступил невысокий жилистый паренек.
– Плащ, мастер? – уточнил телохранитель, расправляя приготовленное для меня теплое одеяние.
– Не стоит, Ори, – покачал я головой и забрал у него лишь трость с массивным серебряным набалдашником. – Не холодно.
Зимы в Стильге по обыкновению своему мягкие, не стала исключением и эта. И пусть слякоть, промозглый ветер с моря и вечная морось опостылели хуже горькой редьки, но лучше уж так, чем лютые морозы полуночных земель.
Мы вышли за ограду молельного дома, и слонявшийся там бугай с ломаным носом и приплюснутыми ушами бывалого кулачного бойца немедленно юркнул в ближайшую подворотню. Тотчас послышалось лошадиное всхрапывание, мягко зацокали по мостовой подкованные копыта, и на улицу вывернула запорошенная снегом карета.
Крепыш придержал лошадей и пробасил:
– Порядок, мастер.
– В королевские термы, Гастон, – распорядился я и забрался на обтянутую кожей скамью. Ори захлопнул дверцу, после вскочил на запятки, и, раскачиваясь на неровной брусчатке, карета тронулась в путь.
За оконцем проносились подсвеченные фонарями здания с островерхими крышами, изредка на фоне темно-серого неба мелькали колокольни молельных домов, а вот горожане на глаза попадались нечасто. Оно и немудрено – погода собачья, по бульварам и скверам уже особо не погуляешь. Зимой обыватели все больше по кабакам горячим вином согреваются.
А я вот в королевские термы еду.
Выстроены те были еще дедом нынешнего монарха и по праву считались гордостью столицы. Комплекс из нескольких монументальных строений включал в себя огромную помывочную для городской бедноты, гильдейские залы и отдельные кабинеты богатеев, а по большим праздникам туда наведывались и титулованные особы.
Особой популярностью термы по понятным причинам пользовались поздней осенью и зимой. В холодные ненастные вечера горожане сначала грели косточки на горячих камнях, а потом расползались по окрестным питейным заведениям и принимали там согревающее уже внутрь.
Для такой погоды – лучше не придумаешь, но я ехал в термы совсем по другому поводу.

Тягучий гул главного колокола монастыря Святой Терезы прокатился над городом, когда карета уже вывернула на проспект Святого Огюста. Звякнуло оконце; звук пронзил, смял и враз вывернул наизнанку измученную душу.
Будь внутри хоть крупица скверны, – неминуемо разбил бы паралич, да я и так едва не сполз с сиденья на пол, стоило умчавшемуся прочь звону вернуться раскатистым эхом и нанести новый удар. Скрипнули зубы, ладонь до боли стиснула серебряную рукоять трости, рубаха на спине вмиг промокла от пота.
Тут, на мое счастье, карета выехала на мост через Эверь, но передышка долго не продлилась: как только серая гладь воды осталась позади, тишину опустившегося на Акраю вечера разметала лихорадочная какофония.
Умер! Умер! Умер! – трезвонили колокола монастырей.
Умер! Умер! – подхватывали звонари молельных домов.
Умер! – басовито разносилось от монастыря Святой Терезы.
Умер не кто-нибудь, а герцог Гастре, королевский канцлер. Человек, руководивший государством последние три десятка лет. Скончайся сейчас его величество Грегор Четвертый – и то треволнений вышло бы меньше.
– Примите, Святые, душу его светлости, – прошептал я, кое-как отдышавшись.
После прикрыл глаза и усилием воли заставил успокоиться ворочавшихся в глубине души бесов. А когда корчившиеся в судорогах нечистые наконец затихли, вытащил из нагрудного кармана камзола носовой платок и промокнул сочившуюся из ноздри кровь.
Уф! Пожалуй, так сильно меня с Лема не прихватывало. Помню, когда по поводу мора колокола заголосили, чуть сердце не остановилось, будто у нежити какой.
У нежити? Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…
Понемногу в голове прояснилось, виски перестало ломить, пропали мельтешившие перед глазами точки, а там уже и карета остановилась.
Гастон без промедления распахнул дверцу, Ори протянул плащ. Я накинул на плечи теплое одеяние, зябко поежился и глянул в хмурое небо, с которого сыпалась то ли морось, то ли мелкий мокрый снег.
– Все в порядке? – забеспокоился Ори.
– В полном, – подтвердил я и, тяжело опираясь на трость, направился к королевским термам. Парни двинулись следом.
У центральных ворот по обыкновению толпились многочисленные нищие; не обратив внимания ни на их протянутые руки, ни на выставленные напоказ язвы и увечья, мы зашли за ограду и миновали сначала вход для простолюдинов, а потом и куда более богато украшенное крыльцо для знати. Обогнули длинный пристрой, из труб на крыше которого валили клубы дыма, и очутились у неприметной двери черного хода.
Я постучал рукоятью трости и обернулся к парням.
– Встречайте как обычно, – наказал им, заслышав лязг засова.
– Сделаем, – кивнул Ори и принял от меня плащ, но с места не сдвинулся.
Хорошие ребята. Исполнительные. Явно ведь не терпится в близлежащую рюмочную для челяди завалиться, но нет – стоят под снегом, марку держат.
– Идите уже! – отпустил я охранников и шагнул к ребятам не столь габаритным и приметным, но ничуть не менее исполнительным. Парень с фонарем для начала внимательно вгляделся в мое лицо и только потом приказал коллеге со связкой ключей на поясе:
– Проводи.
Тот запер входную дверь и обшарпанными коридорами повел меня в глубь служебных помещений. Вскоре я окончательно потерялся в лабиринте путаных переходов, а вот провожатый здесь прекрасно ориентировался и через пару минут блужданий уверенно свернул в неприметный закуток. Там он отыскал на связке нужный ключ, отпер дверь и посторонился, освобождая проход:
– Проходите.
Я переступил через порог; дверь немедленно захлопнулась, скрипнул замок.
Говорю же – исполнительные.
Опустившись на скамейку, я вытащил из-за голенища шило с трехгранным клинком в пол-локтя длиной, стянул грязные сапоги и уже босиком прошел к массивному шкафчику, сколоченному из потемневших от времени дубовых досок. Убрал на верхнюю полку заточку, туда же кинул перчатки, а камзол аккуратно расправил и повесил на плечики.
После отцепил от пояса чехол с коротким, загнутым наподобие звериного когтя ножом и не удержался, чтобы не обнажить его и не полюбоваться обоюдоострым клинком, черным и недобрым, словно осенняя полночь.
Традиционное пахартское оружие мне лет пять назад подарил тамошний деловой партнер, и нож этот, как ни удивительно, показал себя в деле с самой лучшей стороны. Изогнутое лезвие не только пугало своей необычностью, но и позволяло контролировать глубину реза, а это бесовски важно, когда собираешься пустить кровь без риска отправить жертву к праотцам.
Игрушка? Вот уж не сказал бы. При некоторой сноровке такой игрушкой ничего не стоило в мгновение ока разделать человека, будто сельдь; и к тому же моей вотчиной был пахартский квартал, и ритуальный клинок туземного божка смерти одним своим видом наводил на местных обитателей самый настоящий ужас.
Но полюбовался – и будет.
Чехол с клинком отправился к шилу; я стянул рубаху и брюки, избавился от исподнего и встал напротив ростового зеркала, с задней стороны, как знал доподлинно, помеченного печатью-благословением ордена Изгоняющих. Глянул на собственное отражение и лишь покачал головой.
Наружность худощавого господина средних лет с холодными глазами и соломенного оттенка волосами можно было бы счесть даже неприметной, кабы не впечатляющая коллекция шрамов, белыми рубцами расчертивших все тело.
Какая общая помывочная, о чем вы?
Я криво ухмыльнулся, обмотал вокруг бедер банное полотенце и толкнулся во внутреннее помещение. Слегка разбухшая дверь распахнулась с резким скрипом; двое сидевших за столом парней смерили меня подозрительными взглядами, но сразу успокоились и вернулись к прерванной игре в кости.
Ну да – без верхней одежды спутать меня с кем-то другим довольно проблематично.
Откинув перегородившую проход тяжелую занавесь, я распахнул следующую дверь и очутился в просторной комнате с накрытым столом. В одном из хрустальных бокалов на донышке уже алели остатки вина, поэтому задерживаться там я не стал, привычной дорогой прошел мимо бассейна, от которого так и тянуло холодком ледяной воды, и шагнул в парную.
Горячий, насыщенный влагой воздух немедленно окутал со всех сторон, при малейшем движении он обжигал кожу, и по спине, плечам и груди заструились капельки воды.
Ух, хорошо!
Хорошо – да, но где же гостеприимный хозяин?
Господин заместитель главы дворцовой Охранки обнаружился в небольшой нише, где он полулежал на каменной плите, откинувшись спиной на облицованную мрамором стену.
Слегка погрузневший за последние годы, с ярко-рыжей шевелюрой и унизанными многочисленными перстнями пальцами Джек Пратт обыкновенно походил на преуспевающего жулика. Обыкновенно – но только не в термах.
Все его тело от пяток и до шеи покрывали затейливые татуировки, свободными от цветных наколок оставались только лицо и кисти рук. Цитаты из Святых писаний, символы веры, пентакли и совсем уж непонятные закорючки сплетались в единую картину и производили на неподготовленного зрителя впечатление просто неизгладимое. Да и мне от них, честно говоря, всякий раз становилось не по себе.
Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что столь вызывающая нательная роспись не была личной прихотью моего рыжего приятеля, а являлась вынужденной мерой, если не сказать служебной необходимостью.
В обязанности Пратта как заместителя главы Охранки входила защита от потустороннего воздействия дворцовой челяди и придворных, а скверна прилипчива донельзя – сам не заметишь, как в душе бесы гнездо совьют. Поэтому все татуировки Джека имели вполне утилитарное предназначение: одни защищали от гипноза, другие предохраняли от сглаза, третьи не давали навести порчу. «Нательные знаки как защита от Скверны» .
– Падай, рыжий! – поприветствовал меня Джек шлепком ладони по мраморной плите рядом с собой.
Я осторожно опустился на теплый камень и сообщил:
– Канцлер умер.
– Мне доложили, – кивнул Пратт и нервно потеребил вислый ус.
Джек был одним из двух людей, кто доподлинно знал о моем сотрудничестве с Малькольмом Паре, потому я спросил у него напрямую:
– И что теперь будет?
– Похороны, вестимо, – отшутился рыжий пройдоха, поднялся на ноги и предложил: – Пойдем, помянем его светлость.
Выйдя из парной, мы окунулись в ледяную воду бассейна, наскоро обтерлись и расположились за столом. Там Джек разлил по рюмашкам крепленое красное вино, традиционное для закатных провинций Драгарна, пригубил сам, выжидающе посмотрел на меня.
Я отхлебнул рубинового напитка, и на языке будто цветок расцвел. Наслаждаясь богатым насыщенным вкусом, маленькими глотками допил вино и напомнил:
– Ты не ответил на мой вопрос.
– Не ответил, – подтвердил старинный приятель и с задумчивым видом взял с тарелки тонюсенький ломтик сыра. Отправил его в рот, прожевал и вздохнул: – Не знаю, Себастьян, что теперь будет. Просто не знаю.
– Все так запущено?
Пратт неопределенно пожал плечами и вновь наполнил бокалы.
– Идем? – спросил он после.
Я потер неровный шрам, тянувшийся от левого запястья и до локтя, и поднялся из-за стола:
– Идем.
Мы вернулись в парную, уселись на разогретую мраморную плиту и какое-то время просто наслаждались накатившим со всех сторон теплом. Зная своего рыжего приятеля как облупленного, я разговор возобновлять не спешил и в итоге не прогадал: Пратт пригубил вино и вдруг с нескрываемой горечью произнес:
– Знаешь, герцог Гастре относился к придворным как к колоде карт. Тасовал их по своему усмотрению, и никто даже пискнуть не смел. – Джек сделал глоток и устало вытянул ноги. – А теперь на смену железному старику в канцлеры метят кронпринц Иоанн, которого готовили-готовили к вступлению на престол, да так и не подготовили, и его желчный дядюшка, полагающий, будто его плешивая макушка станет куда лучше смотреться с короной!
Я задумчиво кивнул, принимая услышанное к сведению.
Кузен его величества принц Августин никогда своих притязаний на трон особо не скрывал, но при жизни канцлера никаких активных действий в этом направлении не предпринимал, лишь изредка шокируя высший свет резкими, явно провокационными заявлениями. Официальный же наследник Грегора Четвертого – его племянник кронпринц Иоанн – полагал свою будущую коронацию делом решенным и участию в государственных делах предпочитал разгульную жизнь в фамильном охотничьем замке.
Поговаривали, правда, будто сбежал он туда вовсе не от политики, а от оставленной в столице супруги. Ладно, хоть наследников перед этим настрогал…
– И они еще будут указывать мне, как надо работать! – продолжил распаляться Джек Пратт. – Они! Мне!
– Указывают, да? – про себя посмеиваясь, округлил я глаза.
– Да что с тобой разговаривать! – влет раскусил мою игру Джек, который до перехода в Охранку работал шпиком надзорной коллегии и видел людей насквозь. – Тебе, Себастьян, только бы позубоскалить, а у меня голова от них пухнет! Орут и приказывают! Приказывают и орут! И все – невпопад! – Пратт вздохнул и махнул рукой: – Ай, да что я распинаюсь, один бес, тебе не понять!
– На меня не покричишь, да, – подтвердил я, сделав очередной глоток вина.
Приятель задумчиво глянул на свой бокал, потом неопределенно хмыкнул и опрокинул в себя его содержимое.
– Тебе хорошо, – вздохнул он, поднялся с мраморной плиты и зашагал на выход.
Я – следом.
Вода в бассейне на этот раз обожгла холодом горного ручья, но я все же немного поплавал и даже окунулся с головой, прежде чем выбраться наружу. После прошел в комнату отдыха, а там Джек уже разлил нам по новой.
– За его светлость! – объявил он, залпом выпил вино и плеснул себе еще.
У меня в голове уже шумело, поэтому я торопиться не стал и лишь слегка пригубил ароматный напиток.
Хорош, зараза, но больно уж крепкий.
– А хуже всех герцог Арно! – продолжил Пратт разговор о наболевшем.
Я о внучатом племяннике его величества был немало наслышан, потому лишь приподнял брови, демонстрируя заинтересованность.
Джек потянулся всем телом, и украшавшие его тело татуировки поползли, подобно живым змеям, свиваясь в новый узор.
– Герцог Арно! – будто сплюнув, повторил Джек и вдруг резко вскинулся, даже расплескав вино. – Слышал о «Червонном клубе»? – спросил он, отряхивая руку.
– Доводилось, – подтвердил я.
В свое время это сборище бездельников и вертопрахов из высшего света наделало много шума, но, поскольку верховодил там старший сын кронпринца Иоанна, распоясавшимся юнцам сходили с рук все их пьяные выходки.
– А знаешь, почему их разогнали? – прищурился захмелевший Джек.
– Нет, – ответил я, сделал очередной глоток и облокотился на стол. – История об этом умалчивает.
– Ну, еще бы! – фыркнул Пратт, которого просто распирало от желания выговориться. – Всем посвященным было строго-настрого приказано держать язык за зубами! – Рыжий замолчал и с кислым видом оглядел заставленный закусками стол.
Я разлил остатки вина, убрал под лавку пустую бутылку и попросил:
– Ты продолжай, продолжай…
Джек прожевал ломтик сыра и вытер пальцы о полотенце.
– Они устроили оргию, – сообщил он и, предвосхищая неизбежный вопрос, добавил: – В тронном зале.
– Лихо, – усмехнулся я и переложил себе на тарелку уголок рыбного пирога.
– Это еще что! – фыркнул Джек и вдруг одернул меня: – Эй! Ты брюхо набивать сюда пришел? Открывай новую бутылку!
Я срезал сургуч и принялся вкручивать штопор в пробку.
– Так что там с герцогом? – спросил, прежде чем с приглушенным хлопком откупорить бутылку. – Выкладывай уже, не томи!
Пратт принял наполненный бокал и только тогда ухмыльнулся:
– Да ничего такого, просто герцог свою тогдашнюю пассию сношал не где-нибудь, а на троне.
– Ох ты! – Я аж вином поперхнулся и покачал головой: – Предупреждать надо!
– Канцлер, когда об этом узнал, просто дар речи потерял, – продолжил Джек. – Ну, и вправил молокососу мозги. – Рыжий помолчал и печально добавил: – Уж лучше б не трогал…
– Чего так? – удивился я, прекрасно понимая, каких усилий стоит замять подобного рода скандал.
– А того, что после этого нагоняя наш вьюноша решил поиграть в солдатиков и упросил папеньку выправить ему патент полковника королевских уланов. Для кронпринца, сам понимаешь, это как для нас на углу пирожок купить.
– Так понимаю, в уланах герцог надолго не задержался? – предположил я, накладывая себе на тарелку разных сыров.
– Пару лет перекантовался, а потом ему новая блажь в голову ударила. Теперь в рыцарей плаща и кинжала играет, – зло процедил Джек и резко черканул себя ребром ладони поперек горла. – Вот где у меня его кадры!
– Подожди, подожди! – Я припомнил название не так давно созданной службы по охране королевской фамилии и спросил: – Ты о Пурпурной палате, что ли?
– О ней, – подтвердил Пратт. – Представляешь, им на землях дворцового комплекса свою территорию выделили, куда не только моим людям ходу нет, но и Охранке вообще! А ведь там и сам герцог пребывает, и папенька его, кронпринц, на время визитов в столицу останавливается! И как мне свою работу теперь выполнять, а?! Вот ты скажи – как?!
– Дела! – покачал я головой. – Слышал, у них даже тюрьма собственная?
– Да какая там тюрьма, – досадливо отмахнулся Джек. – Старую скотобойню на окраине перестроили, вот и вся тюрьма. Да пусть они в городе что угодно творят, только не на моей земле, понимаешь?!
– Понимаю.
– И мне ведь еще повезло! Наше третье управление этот сучий выкормыш полностью под себя подмял!
– Охранка теперь политикой не занимается, что ли?
– Давно уже! Пурпурная палата – это, по сути, наше третье управление и есть. Карла Готье помнишь?
Я покопался в памяти и отрицательно качнул головой:
– Нет, не пересекались.
– Он, как и я, заместителем был, теперь в начальники выбился. Любимчик герцога Арно, чтоб ты знал. Зазнался, сил никаких нет! Терпеть их не могу; как увижу, трясти начинает! Собственными руками передушил бы всех!
– Давай выпьем, – предложил я, желая хоть немного остудить приятеля. – А потом в бассейн.
– Может, лучше девок вызовем? – загорелся Пратт.
– Да ну их! – отказался я. – Они у тебя дикие какие-то, опять полезут на стол голышом танцевать и всю посуду перебьют. Нормально сидим, не суетись.
Рыжий пройдоха посмотрел на меня с хитрым прищуром и ехидно выдал:
– Что – годы свое берут?
– На себя погляди! – отшутился я без всякой обиды на пустяковую в общем-то подначку. – Вон пузо какое отрастил!
– Не пузо, а животик, – парировал Джек и достал кисет. – Солидному господину в моем возрасте без животика никак.
– Ну-ну.
– Тебе самому пора уже животиком обзавестись, – продолжил глумиться рыжий, набивая трубку. – А то за последние десять лет совсем не изменился; тощий – будто пацан какой.
– У меня все в голову идет, – возразил я, постучав себя по виску полусогнутым пальцем.
– Помойка у тебя там, что ли? – развеселился заметно опьяневший Пратт и выдохнул в мою сторону струю пахучего дыма.
– Сейчас по шее получишь! – предупредил я, но со скамьи подниматься не стал, прекрасно осознавая, что на деле не сильно трезвее приятеля. Еще не хватало без всяких девок стол перевернуть.
– Так что насчет юных прелестниц? – вновь завел Джек свою шарманку.
– Хватит, солидный господин, завязывай. Сам же говоришь – не мальчик уже. Откуда столько прыти?
– Да загорелось чего-то, – признался Пратт и отложил резную трубку на пустую тарелку. – Это из тебя твои пассии все соки выжимают, а я живой человек.
– Какие еще пассии? – насторожился я.
– Как какие? – уставился на меня рыжий пройдоха. – К циркачке наведываешься? Наведываешься. А еще эта певичка фигуристая…
– Ну-ка стой! – Я подался вперед и хлопнул ладонью по столу. – Откуда знаешь?
– О чем? – захлопал Джек глазами, напуская на себя простодушный вид, но меня так легко было не провести.
Свои любовные дела никогда с ним не обсуждал. Так какого беса?
– Следил за мной? – потребовал я ответа.
– Побойся Святых!
– Тогда откуда знаешь?!
Джек замялся, потом нехотя произнес:
– Так получилось. Ну, ты понимаешь…
– Нет, не понимаю! – нахмурился я. – Как могло получиться такое? Давай колись!
– Остынь! – потребовал Пратт. – Делать мне больше нечего, как за твоей рыжей мордой следить! Просто свел один подопечный с небезызвестной тебе Ингой Лафо тесное знакомство, вот и пришлось круг ее общения прошерстить. Так на тебя и вышли.
– И насколько тесное это знакомство? – уточнил я без какой-либо, впрочем, ревности. Прима королевской оперы Инга Лафо хоть и была моей давней знакомой, но мы просто иногда проводили вместе время и не более того.
Джек лишь плечами пожал:
– Теснее не бывает.
– Твой подопечный, значит? – хмыкнул я. – Не просветишь – кто?
– И не думай даже! – отрезал Пратт. – Давай не будем смешивать личные отношения с работой, ага?
Я отпил вина и покачал головой.
– Крайне недальновидно с твоей стороны, – укорил Джека. – Вот столкнусь я с этим твоим подопечным у дверей Инги да отвешу ему сгоряча тумаков, а потом выяснится, что это был кронпринц Иоанн, и на меня всех собак навесят. И кому от этого лучше будет?
Рыжий пройдоха при этих словах закашлялся и поспешно приложился к стакану с вином.
– Ты чего? – удивился я.
– Ничего, – ответил Джек, отдышавшись. – Поперхнулся просто.
– Подожди-ка! – На меня будто наитие снизошло. – Это и в самом деле кронпринц Иоанн?!
– Я тебе ничего не говорил, – быстро произнес Пратт. – И поосторожней там, понял? Его охрана шуток не понимает. За ним теперь не мои люди ходят, герцог Арно к папеньке дуболомов из своей Пурпурной палаты приставил.
– Дела! – усмехнулся я и покачал головой, но сбить себя с толку не дал и дернул начавшего было подниматься из-за стола Джека обратно. – А ну постой, друг мой ситный!
– Чего еще? – обреченно вздохнул рыжий.
– Колись, о циркачке откуда знаешь? И не ври, что к ней тоже кто-то из твоих подопечных захаживает, мне бы доложили. Все же следил, получается?
– Какая слежка? Окстись! – Пратт высвободил руку и легонько хлопнул меня по лбу. – Думаешь, братья-экзорцисты не люди и в термы не ходят?
Я недоуменно уставился на приятеля, но почти сразу в голове забрезжила догадка.
– Так ты отца Доминика сюда водишь?! – опешил я.
Джек скромно потупился, но надолго его не хватило, и он в голос заржал:
– Вожу, конечно! – И, отсмеявшись, уже совершенно спокойно произнес: – Ну, сам посуди, как мне еще отношения с куратором налаживать?
– Вот уж действительно чужая душа – потемки.
Каждого официала ордена Изгоняющих курировал кто-то из монашеской братии, со мной работал отец Доминик, и за все эти годы он и словом не обмолвился о своем близком знакомстве с Джеком Праттом. Впрочем, ничего удивительного: в термы я куратора не водил и вином крепленым не поил. А Джек в Охранке отвечал как раз за те области, в которых без консультаций экзорцистов никак не обойтись, вот и спелись.
Ну, и Святые с ними, главное, чтоб не спились.
– Продолжаем разговор, – зевнул Пратт, баюкая в руке стаканчик с вином. – Циркачка – это раз, певичка – это два.
– Во-первых, давно уже не циркачка, – счел я нужным заступиться за Берту, которая последние годы вела жизнь добропорядочной вдовы. – Во-вторых, не певичка, а прима королевской оперы…
– Пф-ф-ф! – фыркнул Джек. – Скажи лучше, как тебя на них двоих хватает, а?
– Нормально хватает, – уверил я его и закрыл тему: – А девок звать не будем. Точка.
– Ты нудный, Себастьян.
– Не начинай лучше, Джек. – Я допил вино, демонстративно потупил очи долу и со всем возможным смирением в голосе произнес: – Святые, куда катится этот мир? Второй человек в Охранке призывает меня к блуду с продажными девками! А ведь кому, как не ему, ежедневно и еженощно печься о благочестии подопечных?
– Не второй, а третий, – возразил Пратт. – И благодари Святых, что ты не мой подопечный. А куда катится этот мир – известно. Не слышал разве, что в тысячном году от Великого Собора конец света ожидается? Ибо родится, говорят, тот, кто прямо сквозь Бездну во Тьму… и все такое… – Джек икнул и спросил: – Еще по стаканчику и в парилку?
– Давай сначала в бассейне освежимся, – предложил я.
– Это дело, – согласился рыжий, но только поднялся из-за стола, как в дверь постучали.
Джек отставил стакан, с нескрываемым раздражением пробурчал:
– Велел же не беспокоить! – и нетвердой походкой отправился проверить, кто и по какому поводу осмелился нарушить его приказ.
– Надеюсь, это не девиц привезли? – крикнул я ему в спину.
Пратт только отмахнулся, открыл дверь, перекинулся с кем-то парой слов и вернулся к столу с запечатанным сургучной печатью посланием.
– Что там еще? – спросил я.
– Не видишь, что ли? Срочная депеша! – озадаченно пробормотал Джек и привычным движением сломал печать. Вытащил из конверта записку, начал читать, и по мере ознакомления с депешей его раскрасневшееся после парной лицо бледнело, постепенно равняясь цветом со свежевыпавшим, еще не успевшим измараться городской грязью снегом.
Под конец на него было просто больно смотреть.
– Эй, Джек! – всполошился я. – Ты чего?
Рыжий отмахнулся, нервным движением выплеснул из стакана вино и наполнил его водой. Выпил, налил еще, вновь выхлебал все до дна. После запалил листок от ближайшей свечи и вздохнул:
– Надо ехать. – Тут он глянул на меня, будто первый раз увидел, и неожиданно цепко ухватил за плечо. – Ты! Ты поедешь со мной!
– Ага, разбежался! – возмутился я, пытаясь отцепить его руку. – Прямо без штанов побегу!
– Ты не понимаешь, Себастьян, – уже совершенно трезвым голосом произнес Джек. – Мне до зарезу нужно содействие официала ордена Изгоняющих!
Выбить Пратта из колеи могло лишь чрезвычайное происшествие, поэтому я опрометчиво давать никаких обещаний не стал и потребовал объяснений:
– Выкладывай, что стряслось!
Рыжий только головой помотал.
– Времени нет, – заявил он. – Нельзя терять ни минуты!
– Какого беса?.. – начал было я, но Джек просто вытолкал меня за дверь.
– Быстрее! – и поспешил в раздевалку.
Выяснять отношения на виду у его подчиненных было последним делом, поэтому я молча пересек караульное помещение, прикрыл за нами дверь и лишь тогда насел на приятеля с расспросами:
– Ты что творишь вообще?
– Слушай, Себастьян, – Джек умоляюще сложил руки на груди, – очень тебя прошу: прикрой мою задницу. Дело пахнет жареным, а от тебя не убудет.
– Прикрою, не вопрос. Ты объясни толком, что происходит!
– Объясню по дороге! – Пратт распахнул шкафчик и принялся лихорадочно выгребать из него одежду. – Через полчаса встречаемся на обычном месте, я пока с отцом Домиником твое участие в расследовании согласую.
– В расследовании чего? – не на шутку разозлился я, но рыжий уже натянул сапоги и выскочил за дверь, на ходу застегивая рубаху.
Вот подлец!
Я отбросил полотенце, достал из шкафа исподнее и не удержался от крепкого словца:
– Бесов праздник!
В особо щекотливых случаях Джек и в самом деле не рисковал обращаться к излишне прямолинейным в вопросах морали и этики братьям-экзорцистам и просил о содействии меня, но никогда еще при этом заместитель главы Охранки не выглядел так, словно ему смазали скипидаром известное место.
Ох, непростое расследование намечается!
Однако деваться было некуда – зачем же еще нужны друзья? – и я в сопровождении все того же неразговорчивого провожатого поплелся на выход.
К этому времени на улице окончательно стемнело, стало промозгло и уныло. Студеный ветерок легко проник под камзол, я поежился, поднял ворот и поспешил на поиски подручных. Тонкая ткань совершенно не защищала от холода, а сапоги так и скользили по обледенелым булыжникам, но долго блуждать по темным улочкам не пришлось: цедивший подогретое со специями вино Ори обнаружился на открытой веранде ближайшего питейного заведения.
При виде меня парень метнулся внутрь, выскочил обратно уже с плащом в руках и опрометью кинулся спасать патрона от неминуемой простуды.
Патрон заботу оценил.
Закутавшись в теплое одеяние, я благосклонно кивнул, подошел к выехавшей со двора карете и сообщил Гастону:
– В «Королевский ключник».
Ори распахнул дверцу и уточнил:
– Когда забирать?
Я ступил на подножку и задумался.
– Подъезжайте завтра сразу к Васкесу, – решил, наконец, и забрался внутрь, не дав телохранителю отговорить меня от нарушения заведенных порядков.
Дожил! И шагу без охраны ступить не могу!
Стыдоба, да и только…

Гостиница «Королевский ключник» занимала угловое здание на пересечении двух узеньких улочек и не могла похвастаться ни богатым убранством номеров, ни особой респектабельностью постояльцев, зато помимо двух парадных и одного черного хода располагала еще и заездом для поставщиков провизии через обычно безлюдный переулок. С учетом же протянувшейся через дорогу к зданию напротив крытой галереи, на редкость запутанной планировки и постоянной толчеи в ресторации на первом этаже оторваться здесь от слежки было делом нехитрым. Особенно для тех, кто не действовал наобум, а подготовил пути отхода заранее.
Я – подготовил.
И потому, выбравшись из кареты, спокойно поднялся на третий этаж и отпер дверь снятого на чужое имя номера. Там сразу прошел в небольшую кладовку рядом с запасным выходом, распахнул узенькое оконце и привычно выбрался на карниз.
Быть замеченным случайным прохожим нисколько не опасался: до соседнего особняка в прямом смысле слова было рукой подать, и узенький, всего в пару локтей проход между домами давным-давно завалили всяким хламом до полной непроходимости.
Кое-как опустив за собой скрипучую раму, я переступил на балкончик соседнего здания и толкнул разбухшую от сырости дверь, но та даже не шелохнулась. Приналег плечом и едва не вывалился на площадку черного хода странноприимного дома при столичном монастыре Всех Святых.
Обычно здесь останавливались священники из загородных приходов и прибывавшие в город по служебным делам братья-экзорцисты, но и официалу ордена Изгоняющих в апартаментах не отказали. Я этому обстоятельству был откровенно рад: и перебраться из соседней гостиницы пара пустяков, и кожаные плащи с серебряными бубенцами окрестным обитателям давно примелькались.
Идет экзорцист – и что с того? Дело обычное.
Здесь – обычное. А мне только того и надо.
Задвинув засов, я первым делом распахнул платяной шкаф и достал из него долгополое одеяние. Придирчиво оглядел усеянную серебряными заклепками потертую кожу, отложил плащ на заправленную кровать и разделся до исподнего. От холода выстуженной комнатушки по коже немедленно побежали колючие мурашки, а начал одеваться – стало только хуже. Немного согрелся, лишь когда заправил за пояс черную рубаху, затянул ремень и прошелся из угла в угол, клацая по полу набойками высоких остроносых сапог.
Одна морока с этой кожей: летом жарко невыносимо, зимой зуб на зуб не попадает. Братья-экзорцисты будто нарочно себе такую одежду подобрали; у них в жизни ровно так же – либо черное, либо белое, никаких полутонов.
Накинув сверху тяжелый плащ, я привычно одну за другой застегнул крупные серебряные пуговицы, прикрыл низ лица полумаской и отошел к зеркалу с широкополой шляпой в руках. Нахлобучил ее на макушку, поправил и, глядя на собственное отражение, удовлетворенно кивнул.
Даже если кто знакомый встретится, один бес, ни за что не признает.
Себастьян Шило – экзорцист? Хорошая шутка!
Я тихонько рассмеялся, запер за собой дверь и под легкий перезвон нашитых на одежду колокольчиков начал спускаться по лестнице.
Цок-цок – стучат набойки. Диги-дон, диги-дон – вызванивают серебряные колокольцы.
Цок-цок… диги-дон…
А на душе – тишина и спокойствие. Затихли бесы, забились в самые глухие уголки, пошевелиться боятся. И правильно делают: когда хозяин работает, ему лучше не мешать.
Впрочем, полагают ли они меня своим хозяином? Очень сомневаюсь. Как ни крути, но черви и яблоко – аналогия в нашем случае куда более уместная.
С невозмутимым видом миновав каморку смотрителя, я покинул странноприимный дом и зашагал по замощенной неровными булыжниками улочке. С неба по-прежнему сыпалась морось, холодный ветер так и норовил забраться под плащ, но прежде чем успел озябнуть, сзади послышался перестук копыт, и нагонявшая меня карета замедлила ход.
Я распахнул дверцу и забрался внутрь.
– Ну как? – спросил у Джека, поудобней устраиваясь на мягком, обитом кожей сиденье.
– Порядок, – расплылся тот в самодовольной улыбке и протянул опечатанный сургучной печатью конверт. – Отец Доминик все устроил, ты привлечен к расследованию официальным образом.
– Может, скажешь тогда, к расследованию чего я привлечен?
Пратт явственно поскучнел и бросил конверт мне на колени.
– Не волнуйся, – вздохнул он, – работа как раз для тебя.
– Джек! – рявкнул я, начиная закипать. – Не тяни кота за хвост! Выкладывай уже, куда мы едем и что там стряслось!
Кричал зря – Пратт и не подумал запираться. Он откинулся на спинку и, глядя куда-то в сторону, произнес:
– Из хранилища казначейства похищены проклятые наконечники.
Я только охнул:
– Все?!
«Проклятыми наконечниками» именовались наполненные Извечной Тьмой клинки, которые ковали мастера одного забытого всеми Святыми островка в Старом море. Обитателей тамошних гор всех до единого следовало бы давным-давно отправить на костер, но помимо проклятого металла они добывали и другой – звонкий, желтый, благородный.
Золото.
Казначейские крючкотворы берегли островок как зеницу ока, а поскольку их хранилище по праву считалось одним из наиболее охраняемых мест в королевстве, орден Изгоняющих не возражал, чтобы проклятые наконечники хранились именно там.
И вот такое…
Ничего не понимаю!
– Сколько именно похищено, пока непонятно, – вздохнул Джек и пожаловался: – Парня моего сгубили…
– Подожди, – встрепенулся я, – а с чего это казначейство караулят «серые сюртуки»? У них же собственная охрана?
Пратт глянул на меня с искренним недоумением.
– С чего? – фыркнул он. – Да с того что казначейство расположено в закрытой части дворца, и в чью-то светлую голову пришла замечательная мысль выставить при специальном хранилище по человеку от Охранки, ордена Изгоняющих и Пурпурной палаты. Еще клерка казначейского, чтоб ему пусто было!
– Так понимаю, это был не налет? – уточнил я на всякий случай.
– Какой налет?! Как ты себе это представляешь? – скривился Джек. – Клерк все в одиночку провернул. Чернокнижником эта сволочь оказалась…
– Да ну?
– Точно тебе говорю. Прямо из хранилища сгинул. Парня моего убил и сгинул.
– Сгинул? Точно нигде там не прячется?
– Собак запускали, от собак не спрячешься.
Тут карета остановилась, и в распахнувшуюся дверцу заглянул королевский гвардеец, за спиной которого маячила мрачная фигура брата-экзорциста.
– Ну? – нахмурился Джек Пратт.
– Проезжайте, – разрешил караульный, узнав заместителя главы Охранки в лицо.
Кучер взмахнул вожжами, и карета покатила по огороженному высоченной стеной дворцовому комплексу. Я отдернул занавеску – на улице всюду скверы и фонтаны, но сейчас, ненастным зимним вечером, их вид наводил одну лишь тоску. Да и особняки многочисленных канцелярий выглядели на фоне изящных дворцов как-то совсем уж неуместно.
– Себастьян! – возмутился Джек, который принялся пересказывать подробности происшествия, но вдруг обнаружил, что меня они нисколько не интересуют.
– Да?
– Ты меня слушаешь?
– Слушаю.
– И что скажешь?
– Ничего.
На самом деле, случившееся просто не укладывалось в голове.
До ежевечернего обхода все шло как обычно, тревогу забили, лишь когда вовремя не вернулись из хранилища казначейский клерк и сопровождавший его «серый сюртук». Заподозрив неладное, брат-экзорцист поднял тревогу, сотрудник же Пурпурной палаты вопреки уставу караульной службы подкрепления дожидаться не стал и отправился на розыски коллег в одиночку; он-то и обнаружил мертвого охранника. Больше в подвале никого не оказалось.
– Через Бездну ушел, больше некуда ему деться было, – уверенно заявил Джек Пратт.
– Раз дело ясное, меня зачем с собой потащил? – напрямую спросил я.
– Ясное-то оно ясное, – вздохнул рыжий, – но в том вся загвоздка. Как так получилось, что обычный клерк моего парня переиграл?
– Хочешь списать это на потустороннее воздействие?
Джек расплылся в широкой улыбке и важно расправил усы.
– Ты все схватываешь на лету, Себастьян, – с довольным смешком подтвердил он, но сразу помрачнел и добавил: – Только учти: чернокнижника надо отыскать, прежде чем высокое руководство окончательно озвереет и полетят головы. Поэтому не халтурь.
– Когда это я халтурил?
– Просто предупреждаю. Толку от монашеской братии в расследовании, сам понимаешь, будет немного, вся надежда на тебя. Знаешь, мне ведь даже особо отца Доминика уговаривать не пришлось; он, такое впечатление, сам тебя к этому делу привлечь хотел.
– В каждой бочке затычка, что ли?.. – поморщился я. – У меня вообще-то своих дел невпроворот.
– Знаем мы твои дела, – буркнул Пратт. – Беззаконие одно.
Тут карета вновь остановилась, и мы выбрались под сыпавшийся с неба сырой снег. При въезде на закрытую часть дворца проверка проводилась куда более серьезная, и, несмотря на сопровождение заместителя главы Охранки, мне пришлось стянуть с пальца перстень официала и позволить брату-экзорцисту переписать выбитый изнутри него номер.
Монах сделал отметку в журнале регистрации посетителей и разрешил нам проезжать, но Джек Пратт возвращаться в карету не стал.
– Идем! – позвал он меня за собой. – Здесь недалеко.
Я под звон серебряных колокольцев поспешил за ним и немного погодя спросил:
– Кто будет вести следствие?
– Полагаю, привлекут надзорную коллегию, – решил рыжий. – А что?
Я многозначительно хмыкнул и предупредил:
– Раз так, я дал обет безмолвия.
Надзорная коллегия мою основную деятельность опекала очень плотно, и может так статься, что нам с этим следователем еще придется повстречаться при совсем других обстоятельствах. А ну как по голосу опознает?
– Не проблема, – решил Джек, обдумав услышанное. Он остановился на краю площади и указал мне на оцепленное королевскими гвардейцами здание казначейства: – Все, пришли.
Я зажмурился и попытался ощутить присутствие потустороннего, но никаких признаков Скверны уловить не смог, лишь замерцали перед внутренним взором нанесенные на стены святые письмена.
– От надзорной коллегии, похоже, Ольтера прислали, – сообщил Пратт, заметив на крыльце высокого, крайне тучного господина в бесформенном плаще. – Знаешь такого, Себастьян?
Я знал. Старший дознаватель Ференц Ольтер в свое время изрядно попортил мне кровь, и когда пару лет назад въедливого толстяка забрали на повышение, все жулики за его столь удачно сложившуюся карьеру только порадовались.
– Третий человек в столичном аппарате надзорной коллегии, – поведал Джек и потянул меня за оцепление. – Идем!
Гвардейцы расступились, мы подошли к следственной группе, и худой, будто щепка, тип в теплом пальто и каракулевой шапке негодующе повысил голос:
– Где вас бесы носят, господин Пратт?! Извольте объясниться!
– Полегче на поворотах, Карл, – гаденько улыбнулся Джек главе Пурпурной палаты. – Не стоит сквернословить в присутствии духовных особ! Или в Пурпурной палате правила хорошего тона не в чести?
– А в Охранке что-нибудь знают о пунктуальности?
– Господа! – поспешил поднять руку Ференц Ольтер, чрезвычайную полноту которого не скрывал даже свободного покроя плащ. – Предлагаю не тратить время на пустую пикировку!
– Всецело с вами согласен, – поддержал Пратт толстяка и предупредил: – Брат-экзорцист дал обет безмолвия, поэтому не удивляйтесь его молчанию.
Ольтер смерил меня хмурым взглядом и спросил:
– Могу увидеть ваши бумаги?
Я лишь качнул головой и передал запечатанный конверт не ему, а стоявшему здесь же собрату по ордену. Монах сломал печать, в неровном свете фонаря прочитал предписание, сложил лист и спрятал его обратно в конверт.
– Господа, в моем присутствии больше нет необходимости, – объявил брат-экзорцист. – Да хранят вас Святые.
И под звон серебряных колокольцев он отправился восвояси.
Ференц Ольтер пожал пухлыми плечами и спросил:
– Желаете ознакомиться с протоколами предварительных допросов?
– Полагаю, стоит начать с осмотра места преступления, – предложил Джек.
– Тогда приступим.
Старший дознаватель первым поднялся на крыльцо, Пратт и Готье чуть ли не наперегонки поспешили следом, а вот я никуда торопиться не стал и пропустил вперед незнакомого чиновника королевского казначейства. На первом этаже наша процессия сразу свернула в глухой, без единого окна коридор, который периодически упирался в массивные бронированные двери, у каждой из них дежурило по четыре бойца, а лестницу и вовсе караулил десяток вооруженных до зубов охранников. Столько же крепких парней располагались этажом ниже.
Там шагавший во главе нашей процессии Ференц Ольтер замешкался и озадаченно уставился на сотрудника казначейства, не зная, куда двигаться дальше.
– Сюда! – позвал нас клерк в комнату, где в углу темнел провал узенькой винтовой лестницы.
Тучный дознаватель глянул вниз с нескрываемой досадой, но вслух высказывать своего недовольства не стал и, переваливаясь с ноги на ногу, принялся спускаться куда-то во тьму.
– Подождем, – предложил Джек Пратт, прислушиваясь к доносившемуся снизу тяжелому дыханию, и немногим тише добавил: – А ну как застрянет?
Карл Готье от неожиданности так и прыснул со смеху, я под кожаной полумаской тоже не удержался от усмешки, а вот чиновник даже не улыбнулся.
– При всем уважении, господин Пратт, – с каменным выражением лица произнес он, – с учетом сложившейся ситуации подобные высказывания не кажутся уместными…
Глава Пурпурной палаты враз опомнился, откашлялся и зло глянул на рыжего пройдоху.
– Тебя, Джек, только могила исправит, – нравоучительно выдал он и начал спускаться по винтовой лестнице вслед за толстяком.
Пратт с недоброй ухмылкой пожал плечами и цепко глянул на казначейского:
– Что вы можете сказать о пропавшем клерке?
– Ничего, – односложно ответил чиновник и объяснился: – Я служу в ревизионном департаменте и лично с ним знаком не был. Но, по отзывам коллег, он ничем особенным не отличался. По крайней мере никаких странностей за ним не замечали.
– Так оно обычно и бывает, – вздохнул Джек и указал мне на темный провал: – Прошу вас, отче…
Лестница оказалась не только узкой, но и на редкость крутой, спускаться по ней в одеянии экзорциста оказалось занятием не из простых. Да еще каблуки скользили на стертых ступенях, и приходилось постоянно держаться за канат.
Пару раз я едва не скатился вниз, но не скатился, и потому на каменный пол ступил преисполненный чувства собственного достоинства. В отличие от Ференца, который шумно отдувался и вытирал льняным платочком вспотевшее лицо.
Внизу оказалось многолюдно. Казначейская охрана, «серые сюртуки» и отмеченные пурпурными повязками подчиненные Готье настороженно переглядывались, явно прикидывая, кого из них высокое начальство назначит козлом отпущения, а вот шпики надзорной коллегии, напротив, азартно переминались с ноги на ногу, горя желанием поскорее доложить о предварительных результатах расследования. И только братья-экзорцисты своей бесстрастностью напоминали двух скучающих посреди огорода пугал.
Впрочем, невозмутимость их была чистой воды блефом; уж они-то как никто другой должны были осознавать масштабы разразившейся катастрофы. Я к происшествию никакого отношения не имел, и то по спине колючие мурашки забегали.
Сколько наконечников умыкнул чернокнижник? Две дюжины, три?
Бесов праздник! Да ими столько бед натворить можно, что просто волосы на загривке дыбом встают! Одно случайное прикосновение к проклятому клинку способно сжечь душу неподготовленного человека дотла, а чего сумеет добиться человек подготовленный, и вовсе подумать страшно…
– Святой отец! – окликнул меня немного отдышавшийся Ференц Ольтер. – Вы с нами?
Я сделал знак обождать и прошелся по караульному помещению, прислушиваясь к собственным ощущениям.
Но – ничего. Ни малейшего присутствия Скверны здесь не чувствовалось.
Да и откуда? Отблески факелов поблескивали на часто-часто вбитых меж каменной кладки серебряных символах Изначального Света, и пусть те выполнены были не столь тщательно, как мой перстень официала, но в таких количествах от потустороннего воздействия защищали ничуть не хуже.
Я вернулся к следственной группе, и старший дознаватель попросил ревизора:
– Начинайте, пожалуй.
Чиновник казначейства откашлялся и указал на следующую дверь:
– Все случилось там…
– По порядку, пожалуйста! – перебил его Ференц.
– Инцидент произошел во время смены караула, – собравшись с мыслями, поведал ревизор. – В соответствии с регламентом наш сотрудник в сопровождении одного из охранников отправился проверить сохранность печатей и через какое-то время…
Тут он сбился и принялся теребить в руках снятые перчатки, но на помощь ему пришел Готье.
– Через четверть часа моему человеку показалось странным столь долгое отсутствие коллег, – пояснил глава Пурпурной палаты, – и он отправился выяснить причину их задержки.
– Он осознавал, что нарушает устав караульной службы? – прищурился Джек Пратт.
Карл Готье поджал губы и надменно заявил:
– Его объяснения приложены к протоколам дознания.
– А просто заглянуть внутрь он не мог? – удивился Ференц Ольтер.
– Сейчас вы сами все увидите, – вздохнул ревизор и повернулся ко мне: – Вы закончили, святой отец?
Я утвердительно кивнул, и тень от моей шляпы заметалась по каменной кладке, будто призрачное порождение Бездны. Чиновник явственно вздрогнул, но сразу взял себя в руки и, навалившись всем весом, распахнул массивную дверь.
А за ней не хранилище, за ней – уходящий во тьму коридор!
– Да здесь целый лабиринт! – удивился старший дознаватель, пройдя внутрь и заметив многочисленные боковые ответвления.
– Так и есть, – подтвердил чиновник. – Наконечники хранятся в самом дальнем зале.
Он взял фонарь и повел нас в хранилище. Пол явственно уходил под уклон, но влага на каменных стенах не блестела, и лишь холодный затхлый воздух не давал забыть о том, что находимся мы глубоко под землей.
– Что еще здесь хранится? – поинтересовался Ференц.
– Много всего, – уклончиво ответил чиновник и указал на неповрежденные печати ближайшей двери. – Взломано лишь хранилище наконечников.
– Вы уверены?
– Мы проведем полную ревизию, – уверил его казначейский, – как только вы предоставите нам такую возможность.
– Между прочим, это ваш человек оказался чернокнижником! – вспылил Пратт.
– Это еще не доказано! – парировал ревизор, которому подобный упрек был что острый нож под сердце.
– Господа, не ссорьтесь! – призвал их к порядку Готье, и его бескровные губы расплылись в невеселой улыбке. – Оставим окончательные выводы следствию.
– Оставьте, да, – шумно выдохнул Ференц Ольтер, видимо, давно отвыкший от столь продолжительных пеших прогулок. – Сколько нам еще идти?
– Почти на месте, – уверил его наш провожатый.
И действительно, уже через несколько поворотов мы очутились перед распахнутой железной дверью, за которой терялось в темноте просторное помещение. Я придержал клерка, и тот с удивлением обернулся.
– Мне сказали, там совершенно безопасно! – пояснил он.
– Полагаю, святой отец желает осмотреть место преступления в одиночестве, – предположил Джек Пратт.
Ференц Ольтер против непредвиденной задержки возражать не стал, а вот Карлу Готье эта идея по вкусу не пришлась. Он демонстративно поморщился и всплеснул руками:
– Так заходите, святой отец! Заходите уже! Не будем терять время!
Я забрал у ревизора фонарь, поднял его над головой в попытке разогнать сгустившиеся за порогом тени и прислушался, не заворочаются ли в душе нечистые. Но бесы молчали.
Бесы молчали, и все же мне было не по себе.
Ничего серьезного, просто из открытой двери тянуло смертью.
А еще – Тьмой. Жгучим таким холодком, от которого даже не мурашки по спине, а наждаком по коже.
Кровь, тьма, смерть, тени – кто бы из ордена Изгоняющих ни проверял место преступления, внимания на это он почему-то не обратил. А стоило бы. Того и гляди, ворота в Бездну распахнутся. «Ритуалы изгнания младших бесов», том первый, глава «Тени, как двери в потусторонний мир» .
Отступив от двери, я достал из кармана сшитые суровой нитью листки и карандаш, изложил свои соображения и передал вырванную бумажку ревизору.
– И что мне с этим делать? – удивился тот.
– Отнесите братьям-экзорцистам в караулку, – распорядился Джек.
Чиновник нехотя отправился выполнять приказ, я тяжело вздохнул и шагнул в хранилище. А там – будто невидимым пламенем опалило.
Злым, жгучим, лютым. И вместе с тем – едва-едва ощутимым.
Затухающим.
Взяв себя в руки, я присмотрелся к распростертому на полу мертвецу с белым, словно вылепленным из воска, лицом. На его сером сюртуке темнело несколько бурых отметин ножевых ран, но самого орудия убийства нигде видно не было.
Задерживаться у покойника я не стал и сразу перешел к пятну только-только подсохшей крови, черневшему посреди пересечения неровно намалеванных полос пентакля. Перешел и немедленно уловил, как сквозит от него Скверной.
Чернокнижник и в самом деле ускользнул отсюда через Бездну!
Но как он умудрился обойти защиту?
Подняв фонарь повыше, я прошелся вдоль стены и сразу углядел кровавые отметины на ближайших символах Изначального Света.
Осквернил предварительно, выходит…
– Позволите? – не вытерпел тут Ференц Ольтер.
Я жестом разрешил дознавателю пройти в хранилище, а сам перешел к вмурованным в дальнюю стену сейфам. Часть стальных дверец оказалась распахнута, и, судя по отсутствию внешних повреждений, их не взламывали, а открыли ключами. Точно не отмычками: за такое короткое время справиться с хитрыми запорами было не под силу и дюжине взломщиков.
Неужто простой клерк имел доступ к ключам? А если нет – каким образом умудрился изготовить дубликаты?
Хотя у меня ли об этом голова болеть должна? Это ведь, по большому счету, Джека заботы. Даже сказал бы – проблемы.
И, сдается мне, проблемы большие. Очень большие.
– Здесь и в самом деле безопасно, святой отец? – непонятно зачем уточнил Карл Готье, прежде чем шагнуть в хранилище.
Я в ответ неопределенно повертел в воздухе затянутой в кожаную перчатку ладонью, и главу Пурпурной палаты явственно передернуло. Но он сразу справился с неожиданным приступом неуверенности и подошел к Ференцу Ольтеру.
– Ну и что скажете, господин дознаватель?
– Ключи, – задумчиво пробормотал толстяк и повернулся к вернувшемуся из караулки ревизору. – У пропавшего клерка был доступ к ключам от сейфов?
– Ни в коем случае, – уверенно ответил чиновник. – Более того, к ним нет доступа ни у кого в казначействе.
– Даже так?
– Перевозкой наконечников занимаются братья ордена Изгоняющих, – пояснил ревизор. – Они принимают груз на Дивном, осуществляют его экспедицию и помещают в сейфы. Ключи остаются у них, мы лишь контролируем хранилище.
– Очень интересно, – пожевал пухлыми губами толстяк. – Чем обусловлен такой порядок?
– Наконечники с Дивного обладают одной нехорошей особенностью, – усмехнулся Джек Пратт. – Прикоснетесь – и они выжгут вам душу.
– Как же тогда их забрал клерк? – прищурился старший дознаватель.
– Он чернокнижник! У него и так в душе Тьма! – всплеснул руками Готье. – Чего ему бояться?!
Ференц несколько раз задумчиво кивнул и вдруг спросил:
– А почему тогда изъяна не почувствовал его исповедник?
Глава Пурпурной палаты в ответ только плечами пожал.
– Вот у него и спросите! – посоветовал он.
– Непременно спрошу, – подтвердил дознаватель и сделал пометку в книжице с кожаным переплетом. – Не извольте сомневаться. – Толстяк почесал щеку кончиком грифельной палочки и поинтересовался: – Уже есть информация, сколько точно наконечников пропало?
– Тринадцать, – сообщил клерк казначейства.
– Всего тринадцать? – Ференц Ольтер с удивлением оглядел распахнутые дверцы. – Кто же тогда открыл остальные сейфы?
– Часть из них были пустые, – пояснил чиновник. – Злоумышленник явно не располагал точной информацией, какие ячейки заполнены, а какие нет.
– Остальные наконечники до сих пор здесь? – заинтересовался Готье.
– Нет, нет! Что вы! – нервно поежился клерк. – Их забрали на временное хранение экзорцисты, и не беспокойтесь – дабы избежать путаницы, они заперли после себя дверцы ячеек.
– Ясно, – кивнул толстяк, явно пытаясь отыскать в действиях чернокнижника некую хитрую систему.
А по мне, так никакой системы не было. Одна распахнутая дверца здесь, две – там. И так везде. Ладно бы еще похититель всегда угадывал, но нет – вскрыто больше трех десятков сейфов, а наконечников похищено всего тринадцать. Как пить дать, действовал наугад.
Впрочем, не важно. Не забивая себе голову всякой ерундой, я перешел к мертвецу и присмотрелся к истыканной ножом груди. Насколько удалось различить, удары были нанесены уверенной рукой, и все – точно в цель, никаких защитных ран. Но смущало даже не это, смущало отсутствие крови. Слишком чистеньким был для столь серьезных увечий серый сюртук. Пусть даже первый укол и пришелся прямиком в сердце, несколько кровавых отметин с монету величиной – этого явно недостаточно.
Я выпрямился и взмахом руки подозвал Джека.
– Позволь… – Пратт опустился на корточки и какое-то время внимательно изучал мертвеца. Затем он ухватил голову покойника и легко подвигал ее из стороны в сторону. Озадаченно глянул на меня, просунул ладонь под затылок и с тяжелым вздохом поднялся на ноги.
– Проломлен череп, сломана шея, – сообщил Джек, вытирая руки. – Полагаю, ножом его уже добивали.
Я кивнул, принимая сказанное к сведению, и сначала указал на смазанную линию пентакля, после на кровавую отметину на сапоге мертвеца.
Джек присмотрелся и подозвал к нам казначейского.
– Тело двигали? – строго спросил он.
– Мы – нет, – ответил ревизор и предположил: – Возможно, сотрудник Пурпурной палаты, обнаруживший убитого…
– Он ни к чему не прикасался, – уверенно заявил Карл Готье.
Мысленно сделав еще одну заметку, я снял перчатку и прикоснулся к холодному запястью мертвеца. Сосредоточился, но не уловил ничего из ряда вон.
Никакого намека на Тьму в душе, а что до легкого налета скверны, так кто из нас без греха? Пропустил пару исповедей, и не более того.
Распрямившись, я в ответ на вопросительный взгляд Джека отрицательно покачал головой и отошел к двери.
– Святой отец, вы уже закончили? – сразу встрепенулся Готье. – Господа, дело ясное, предлагаю безотлагательно заняться розысками злоумышленника!
– Этим и без нас есть кому заняться, – проворчал Ференц Ольтер.
– Нельзя терять ни минуты!
– Похвальное рвение, – с плохо скрываемым сарказмом пробормотал дознаватель и уточнил: – Могу я рассчитывать, что квартиру подозреваемого не станут обыскивать в отсутствие сотрудников надзорной коллегии?
– Подозреваемого? – Глава Пурпурной палаты поджал губы и спросил: – У вас остались какие-то сомнения в его виновности?
– Не имею обыкновения спешить с выводами, – парировал толстяк. – Так что насчет обыска?
– Мои люди блокировали квартиру чернокнижника и оцепили его загородный дом, но им отдан недвусмысленный приказ ничего там не трогать до нашего прибытия.
– В нашем присутствии там нет никакой необходимости, – покачал головой Ференц. – Я пошлю кого-нибудь провести первичный осмотр, а нам предлагаю сосредоточиться на опросе непосредственных участников происшествия. – И он уставился на Готье: – Надеюсь, нет возражений?
– Нет, – холодно улыбнулся тот. – Какие могут быть возражения?
– Тогда идемте!
Мы вышли в коридор, и прибывшие по моему вызову братья-экзорцисты немедленно сменили нас в хранилище. Один монах раскурил кадило, остальные затянули молитву и принялись очищать от крови серебряные символы Изначального Света.
– Полагаете, в этом есть необходимость? – удивился Готье.
Я молча пожал плечами и последовал за тяжело отдувавшимся дознавателем. Своды подземелья давили буквально физически, и находиться под землей было уже просто невмоготу. Впрочем, в караульном помещении лучше не стало: сосредоточиться на работе никак не получалось, руки дрожали, постоянно не хватало воздуха, а одежда под плотным кожаным одеянием пропиталась потом.
Мне б водички холодной, но куда там!
Проверив на наличие Скверны всех караульных, я приткнулся в уголке и принялся составлять отчет, а когда наконец покончил с писаниной и поднялся на улицу, то сразу оттянул полумаску и подставил лицо дуновениям студеного ветерка.
Но толком перевести дух не дал Джек.
– Что скажешь? – потребовал он отчета, стоило только нам отойти от особняка казначейства.
Я задумчиво глянул на приятеля, взвесил все «за» и «против» и покачал головой.
– Ничего не скажу.
– Совсем? – прищурился рыжий прохиндей, сразу заподозрив неладное. – Ты в этом уверен, Себастьян?
– Отстань, а?
– Что значит «отстань»? – опешил Пратт. – Речь идет о моей карьере!
– Слушай, Джек, – оскалился я в ответ, – ты попросил тебя прикрыть, и я полночи торчал в склепе, от которого Тьмой разит, как от портовой помойки тухлой рыбой! У меня сейчас голова как барабан, не дави на меня! Хорошо?
– Просто скажи, – нахмурился приятель. – У меня проблемы?
– А сам как думаешь, Джек? Естественно, у тебя проблемы!
– По твоей части?
– Насчет меня не беспокойся, – уверил я приятеля, – все острые углы кое-как сгладил. Ты лучше ищи подходы к Ольтеру, он тот еще живоглот.
– Считаешь, это понадобится?
– Он только выглядит безобидным толстяком, на деле хватка у него волчья, а моральные принципы примерно как у пахартской гиены. Если посчитает нужным, утопит в дерьме и тебя, и Готье. А скорее утопит того из вас, кто меньше заплатит.
– Не надорвется?
– Ференц в фаворе у Ланье, – напомнил я. – Да ты и сам это знаешь не хуже меня.
Джек беззвучно выругался и спросил:
– На чем он может меня прижать?
– Ты едешь или нет? – задал я встречный вопрос.
– Придется остаться на заседание следственной группы, – сказал Пратт и попросил: – Выкладывай уже, Себастьян. Не темни.
Стылый воздух к этому времени порядком освежил голову, но я все же предложил:
– Пойдем пройдемся.
– Легко, – сразу согласился Джек. – Только распоряжусь насчет кареты.
На выходе с закрытой территории дворцового комплекса Джек отыскал кучера, велел ему следовать за нами и свернул на темную аллею, где меж аккуратно подстриженных кустов замерли присыпанные влажным снегом скамьи и мраморные чаши фонтанов. Карета неторопливо покатила следом в некотором отдалении.
– Ну и? – первым нарушил Пратт затянувшееся молчание.
– Совсем ты мышей не ловишь, – поморщился я.
– В смысле? – напрягся Джек.
– В хранилище вошли двое – ревизор и «серый сюртук». Больше с ними никого не было, так?
– Так.
– Твоему парню проломили череп и свернули шею, правильно?
– Правильно.
– Грудину искололи ему уже после смерти и раны особо не кровоточили?
– Все верно.
Я остановился и уставился на приятеля:
– Так скажи на милость, откуда взялась вся та кровь, которой намалевали пентакль?
Пратт на миг задумался и опрометчиво заявил:
– В этом нет никакого смысла!
– Так кажется только на первый взгляд, – возразил я. – А вот если предположить, что ревизор казначейства был всего лишь жертвой, то все встанет на свои места.
– Чушь! – взорвался Джек. – Невозможно покончить жизнь самоубийством, самому себе свернув шею!
– А кто, друг мой, – я ухватил его за серебряную пуговицу камзола и притянул к себе, – говорит о самоубийстве?
Пратт высвободился и нервно потеребил рыжий ус.
– Хмырь из Пурпурной палаты? – произнес он какое-то время спустя. – При таком раскладе он точно в деле!
– Несомненно, – подтвердил я, поскольку не видел иного объяснения случившемуся. – Твой парень распотрошил ревизора и намалевал кровью пентакль, потом вскрыл сейфы и отправил мертвеца с наконечниками в Бездну.
– С чего бы ему так подставляться?
– Ты меня об этом спрашиваешь? Откуда я знаю, что ему посулили? Быть может, по плану его должны были просто связать?
– Тому всех доказательств – только невесть откуда взявшаяся кровь!
– Еще смазанная линия пентакля и отметина на сапоге мертвеца, – поправил я приятеля. – Поверь, Ференцу хватит и этой ниточки, чтобы раскрутить весь клубок.
– Если выяснится, что в преступлении замешан мой подчиненный… – Джек скривился, будто надкусил лимон, но сразу взял себя в руки. – Два момента, – заявил он, – лично мне остаются непонятными два момента.
– Излагай.
– Любое прикосновение к проклятому металлу грозит выжечь душу, но этого почему-то не произошло. Ты ведь не заметил ничего необычного, когда осматривал покойника, не так ли?
– Не заметил, – подтвердил я, соглашаясь с приведенным аргументом. – Что второе?
– Какой смысл выкидывать наконечники в Бездну? Какой от них там прок?
Я обдумал этот довод, и по спине у меня пробежал холодок.
– Клерк был еще жив.
– Что? – удивился Джек.
– Он был жив, когда его отправили в Пустоту! Полагаю, переход через Бездну был пробит извне, и кто-то принял подранка с наконечниками на другом конце.
– А можно отследить, откуда именно был открыт переход?
– Не думаю, – покачал я головой, вовсе не желая лезть в потустороннее, – экзорцисты уже очистили помещение…
– Бесов праздник! – обреченно выдохнул Пратт. – Если ты прав и Ольтер докопается до истины, мне конец! Готье не пропадет, за него вступится герцог Арно, крайним назначат меня! Беса в душу, Себастьян, да меня со свистом из дворца вышибут!
– Ты уже большой мальчик, придумай что-нибудь.
– Катись отсюда!
Я оставил приятеля наедине с его тяжелыми раздумьями и забрался в карету.
Хоть вида и не подал, но на душе было неспокойно. У Джека и в самом деле серьезные проблемы; теперь вся надежда лишь на то, что пропажа отыщется, прежде чем толком раскрутится маховик системы правосудия.
Впрочем, рыжий тот еще проныра, выкрутится. У меня об этом голова болеть не должна. Мне бы выспаться…

2

– Защищайтесь!
Звон, лязг, в руке дрожит непривычно длинный клинок.
Вторая позиция, четвертая; шуршат по земле подошвы сапог, паром вырывается изо рта разгоряченное дыхание.
Раз-два!
Полоска упругой стали метнулась было к лицу, но сразу ушла вниз; я в самый последний момент отразил удар эфесом и пошел по кругу, стараясь держаться подальше от щеголя с короткой бородкой и завитыми усиками, который синхронно поворачивался за мной, удерживая свою шпагу опущенной острием к земле.
Пробная атака – лязг! звон! – болью в натруженном запястье отдается парированный выпад. И сразу контратака!
Едва успев убрать из-под удара правую ногу, я разорвал дистанцию, хоть все мои инстинкты и кричали о том, что следует сцепиться и перевести схватку в партер. И точно – миг спустя затупленный кончик учебной шпаги больно ткнул в грудь.
Я поморщился и приложил ладонь к тренировочному колету, пошитому из толстой вываренной кожи.
– Что с вами, Себастьян? – поинтересовался ничуть не запыхавшийся мастер Васкес, на губах которого блуждала непонятная улыбка. – Вас сегодня просто не узнать!
– Пожалуй, достаточно, – вздохнул я, перехватил шпагу за клинок и протянул ее учителю фехтования рукоятью вперед.
Тот принял учебное оружие и, откинув со смуглого лица длинные локоны волос, склонил голову набок.
– Я уже говорил, что у вас интересная техника боя?
– Да неужели? – хмыкнул я, резонно подозревая, что инструктор говорит это каждому своему подопечному. Все же, в отличие от Драгарна, фехтование на шпагах в Стильге особой популярностью не пользовалось, и за денежных учеников стоило держаться руками и ногами.
Лично я никаких особых успехов в обращении со шпагой не демонстрировал, зато избавился от болей в спине и набрал утраченную за последние годы форму. Да и трость с клинком оказалась приобретением вовсе не бесполезным. Пусть пока и не доводилось в ход пускать, но мало ли? Жизнь жулика – штука непредсказуемая.
– Именно интересная, – уверил меня Васкес.
– Это не мешает вам выигрывать девять поединков из десяти.
– Об этом я и хотел с вами поговорить. – Инструктор убрал шпаги на оружейную стойку и обернулся ко мне: – У вас есть все задатки фехтовальщика…
– Но?
– Рисунок ваших действий в поединке ставит меня в тупик. Такое впечатление – в руках у вас не шпага, а… – Васкес замолчал, не в силах подобрать аналогию. – Нож? Нет, нечто более длинное, но недостаточно длинное для полноценного фехтования…
– И что с того? – улыбнулся я.
– Это мешает. Вы должны принять шпагу, сделать ее своей частью…
– Мастер Васкес, вам платят не за то, чтобы вы лезли мне в голову, – холодно заявил я, стягивая колет. – Не надо делать из меня великого фехтовальщика, просто натаскайте и покажите пару трюков.
Инструктор вновь откинул с лица локоны вьющихся волос, покрутил черный как смоль ус и вдруг расхохотался.
– К слову, об оплате моих трудов… – напомнил он.
Я прищелкнул пальцами, и сидевший на скамейке неприметный паренек вскочил на ноги и поспешил к нам, на ходу доставая кошель.
– Клаас, рассчитайся с мастером Васкесом, – попросил я, закинул на плечо мокрый от пота колет и зашагал с заднего двора гостиницы, ставшей временным пристанищем учителя фехтования.
За забором меня уже дожидалась карета, я приветственно махнул рукой поглядывавшему по сторонам Ори и забрался внутрь. Только закутался в плащ и развалился на сиденье, как напротив уселся рассчитавшийся с учителем фехтования Клаас Дега.
– Трогай! – крикнул он сидевшему на козлах Гастону, после прикрыл дверцу и переложил себе на колени свисавший с плеча планшет полкового писаря.
Где мой помощник раздобыл это потертое кожаное чудовище – оставалось только догадываться, но он не расставался с ним ни днем ни ночью.
В остальном же Дега выглядел обычным мелким жуликом – взгляд соскальзывал с него, словно пальцы с обмылка, не в силах отыскать ни единой выдающейся детали. Острое личико, хитрые живые глазки, вечный картуз на макушке и в любую погоду – кургузый пиджачок, вытянутые на коленях штаны и потертые штиблеты. Благо показная расхлябанность и непритязательность в одежде на деловых качествах Клааса нисколько не сказывались. Наоборот, его рвение порой действовало на нервы.
Вот и сейчас, даже не дав мне толком отдышаться, Дега раскрыл планшет и принялся шуршать листами. Я обреченно вздохнул и спросил:
– Ну, и что у нас неотложного на сегодня?
– Шарль обещался заглянуть, – многозначительно выдал Клаас.
– О! – удивился я. – Даже так? Когда он вернулся?
– Вчера вечером.
– Отлично, – улыбнулся я, впрочем, не испытывая от предстоящей встречи особой радости.
С перепродажей опиума торгашам помельче и контролем наших собственных курилен Шарль Фаре справлялся просто идеально, но как человек вызывал у меня откровенную неприязнь. Иной раз, узнав об очередной малолетней любовнице этого растлителя, даже чесались руки его оскопить, вот только замены Фаре не было; приходилось терпеть.
Я задумчиво кивнул, хрустнул костяшками пальцев и уточнил:
– Что-то еще?
Дега без промедления выдал:
– К полудню зайдет Юлиус. Надо полагать, родил очередную гениальную идею.
– К бесам его идеи, – поморщился я.
Старшину работавших от нас нищих постоянно что-то не устраивало, и он вечно пытался выбить из меня какие-то послабления. Получая очередной отлуп, на какое-то время успокаивался, но вскоре вновь принимался за старое.
– Еще Вероника просила выделить сто крон на ремонт борделя.
– Пусть оставляет из выручки. Возврат поставь на лето подекадно равными платежами.
– Боюсь, ее такие условия не устроят.
– Других не будет.
– Хорошо, передам. – Помощник перевернул лист, сделал очередную пометку и вздохнул: – Теперь о неприятном. В пахартском квартале какие-то залетные ухари начали трясти торгашей.
– Много натрясли?
– Вы ж знаете этих язычников, слова из них не вытянешь! – фыркнул Дега.
– Что Эл Руш?
– Еще на той декаде приболел, а его люди только руками разводят. Послать туда Хмурого?
– Нет, – решил я. – Вызови его, сам переговорю.
– Как скажете, – произнес помощник с едва уловимым раздражением.
Хмурый – главарь ходившей подо мной шайки головорезов, знал себе цену и не раз осаживал желавшего покомандовать им Клааса.
– Надеюсь, это все?
– Все, – подтвердил Дега и закрыл планшет.
– Вот и замечательно.
И я закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.
Утомил.

Ресторация «У третьего канала» пользовалась в округе репутацией тихой гавани, где можно спокойно провести вечер с дамой сердца, выпить и отдохнуть от трудов праведных и не очень. За порядком там присматривали мои люди, поэтому буяны давно научились обходить заведение десятой дорогой, а наша винная карта по праву считалась одной из лучших в столице; самой разнообразной – так уж точно.
Вино было моей слабостью.
Вино и красивые женщины, но жизнь научила не смешивать одно с другим.
В ресторации я первым делом отправился в натопленную бендешку, сполоснулся в лохани с горячей водой и, переодевшись в чистое, поднялся в рабочий кабинет.
– За Хмурым уже послали? – спросил дожидавшегося меня в приемной Клааса.
Обретался Хмурый со своей шайкой на застроенной трущобами окраине, в пресловутой Акульей пасти, куда стражники заходили только от большой нужды и числом никак не менее дюжины, и все бы ничего, но путь туда был очень уж неблизким.
– Отправил мальчонку, – подтвердил Дега.
– Отлично, – кивнул я. – Шарль подошел?
– Нет пока.
– Тогда неси отчетность, подобьем цифры.
– Я могу сам…
– Неси!
Сверка ежедекадной отчетности – дело небыстрое. Пусть доходы и расходы загодя просчитаны счетоводами, но всякий раз возникало множество неувязок, и приходилось самолично рыться в долговых расписках, векселях, актах взаимозачетов и платежных ведомостях.
Я это занятие не любил. За всякой строчкой скрывалось какое-то преступление, за каждой кроной стояли боль и страх, чье-то несостоявшееся будущее. Утешала лишь мысль, что в гроссбухах налоговой канцелярии королевского казначейства поломанных судеб куда как больше. И все равно – не любил.
Поэтому, когда с подсчетами было покончено, я с нескрываемым облегчением перевел дух и приказал Клаасу:
– Тащи жаровню.
Помощник сдвинул картуз на затылок и предложил:
– Не проще в кочегарке спалить?
– Не проще, – отрезал я. – Тащи!
В нашем деле как: хочешь получать свое до последней монеты – без бухгалтерии не обойтись; не хочешь, чтобы подвесили за известное место, все бумажки – в топку. Закрыл декаду, перенес дебиторов и кредиторов в новый гроссбух, старый – сожги.
Пусть ничего особо предосудительного там и нет, но дай только крючкотворам казначейства палец – отхватят руку, еще и добавки попросят.
Хмурый явился, когда мы уже развели огонь и кидали в жаровню ненужные больше платежные ведомости. Плотная бумага ежилась и чернела, потом вспыхивала теплым желтым пламенем и под конец взлетала к потолку невесомым пеплом.
– Доброго утречка, – с порога поздоровался головорез.
– День давно, – возразил Дега.
– Ну, хоть не вечер, – с непонятной ухмылочкой выдал Хмурый.
Был он росту невысокого, сложения худощавого, одевался неброско, под стать приказчику или торгашу средней руки, поэтому мог легко затеряться в толпе и столь же легко обнаружиться у вас за спиной. А там – кто знает, за что ему заплатили?
Я, кстати, знал.
– Клаас, оставь нас, – попросил, кидая в огонь последний лист.
Дега без слов подхватил свой планшет и вышел из кабинета. Хмурый проводил его безразличным взглядом серовато-стальных глаз и, усевшись в кресло, закинул ногу на ногу.
– Что-то срочное, Себастьян? – поинтересовался жулик и дернул уголком рта, что кривился из-за шрама на левой щеке. Отчасти из-за этой своей недовольной ухмылки он и получил прозвище Хмурый.
– А сам как думаешь? – Я достал из буфета бутылку молодого красного вина, налил себе и спросил: – Выпьешь?
– Слишком рано, – отказался бывший квартермейстер королевского флота, который и после списания на берег придерживался жестких распорядков военных кораблей. Придерживался сам и держал в ежовых рукавицах своих парней.
– Давно в пахартский квартал захаживал? – отпив рубинового напитка, глянул я на собеседника поверх бокала.
– Давно. Девки у них больно страшные.
– Страшные? Не сказал бы. Скорее на любителя.
– Не любитель.
– Вот и замечательно, – улыбнулся я. – Симпатичные мордашки отвлекать не будут.
– Эл выплаты задерживает? – удивился Хмурый и потер старую, плохо сведенную татуировку на тыльной стороне правой ладони. Пронзенная трезубцем касатка – наколка в узких кругах широко и, надо сказать, печально известная.
Я покачал головой.
– Нет. – Допил вино и спросил: – Вот скажи, кому вообще может прийти в голову мысль собирать дань в пахартском квартале, если всем известно, что это моя территория?
Жулик на миг задумался, потом выставил перед собой руку и распрямил указательный палец.
– Кто-то ищет повод начать войну, – предположил он.
Я кивнул, ожидая продолжения.
К указательному пальцу прибавился средний, и Хмурый выдал новую версию:
– Шалят заезжие язычники. Не успели разобраться в том, что можно, а чего нельзя.
– Или полагают, будто доить пахартцев должны пахартцы, – усмехнулся я. – И будет крайне печально, если торгаши вдруг решат, что предпочтительней платить за покровительство соплеменникам, а не мне. Опять же язычники не любят, когда чужаки суются в их внутренние дела…
Фраза повисла недосказанной, но ничего больше говорить и не требовалось. Хмурый поднялся из кресла и буднично уточнил:
– Всех?
– И чтоб не всплыли, – предупредил я. – Никто.
Банда язычников – плохо само по себе; банда язычников, которая пользуется поддержкой общины, – уже не просто головная боль, а серьезная проблема. Дикий народец, стоит им только сбиться в стаю и почувствовать силу, мигом забывают о правилах приличия и начинают тащить контрабанду, задирать соседей и поставлять информацию туземным князькам, а то и любому, кто больше заплатит.
Не для того я прибрал к рукам пахартский квартал, чтобы какие-то залетные молодчики мутили там воду, совсем не для того.
– Тогда пойду? – уточнил Хмурый.
– Иди, – разрешил я.
Жулик вышел за дверь; на смену ему немедленно заявился опрятно одетый старичок благообразной наружности.
– Себастьян, потрясающая возможность! – прямо с порога зачастил он. – Просто потрясающая!
– Слушаю тебя, Юлиус, – вздохнул я, на деле горя желанием выставить посетителя за дверь.
– Смотрящего за Пекарским проездом телега переехала, там теперь разброд и шатание, если мы первыми влезем, то площадь Грегора Первого – наша! – заявил старшина нищих, прозванный Попрошайкой даже не столько из-за рода деятельности его подопечных, сколько из-за готовности вынуть из человека душу ради пары лишних медяков.
Я хмуро поглядел на старичка с суетливо бегающими глазками и односложно ответил:
– Нет.
– Но, Себастьян! – опешил Попрошайка. – Такая возможность выпадает только раз! Ее нельзя упускать!
– Дега, – окликнул я стоявшего в дверях помощника и указал на старшину нищих. – Проводи господина Юлиуса на выход.
– Себастьян! – взвыл старик.
– Иди! – рявкнул я и хлопнул ладонью по столу.
Клаас вывел Юлиуса из кабинета, а когда вернулся, спросил:
– А почему бы и нет?
– А если подумать?
Парень передернул плечами.
– Да чего тут думать? – удивился он. – Пекарский проезд – задворки, за него никто бузу устраивать не станет. А если площадь Грегора Первого себе отожмем – озолотимся.
Я устало откинулся на спинку кресла и задал наводящий вопрос:
– Площадь сейчас чья?
– Так ничья ж! – ответил Дега. – Людей туда легко заведем, никто даже пискнуть не успеет!
– А почему она ничья, напомни, – попросил я помощника.
Тот засопел, барабаня пальцами по кожаной обложке планшета, потом выдал:
– Решили так вроде.
– Вот! Решили. А кто решил?
– Ну все, чьи улицы на площадь выходят, – припомнил Клаас.
– Получается, – улыбнулся я, – нам придется всей этой кодле обратку давать?
– Сдюжим так-то, – произнес Дега уже без былой уверенности в голосе.
Я только головой покачал:
– В итоге нормально работать на площади не сможем. Пекарский проезд даром никому не сдался, но по нему тоже что-то решать придется, а тут еще похороны герцога Гастре на носу! Выгоды никакой – одни убытки!
– А при чем здесь похороны? – удивился помощник.
– Траурная процессия через площадь Грегора Первого пойдет, страже хвост накрутят, они там лютовать будут. И если нищие свару устроят, быстро всех оттуда попрут. Никто даже за двойную мзду на эдакое безобразие глаза закрывать не станет.
– Ну так-то да, – согласился с моими доводами Дега. – Значит, не лезем?
– Не лезем, – подтвердил я и поднялся из-за стола, когда в кабинет без стука прошел слегка раздобревший господин с напомаженными волосами, аккуратно подстриженными усиками и по последней моде приталенным камзолом с позолоченными пуговицами. – Здравствуй, Шарль! Заходи, заходи, дорогой!
– Приветствую, Себастьян! – протянул мне руку Фаре, после небрежно кивнул Клаасу: – Дега!
Я пожал терявшуюся в кружевной манжете ладонь, сделал над собой усилие, чтобы сразу не вытереть пальцы о штанину, и предложил:
– Выпьешь?
– Капельку вишневого ликера, – попросил Шарль и, не став тянуть, выложил, с чем пришел: – Есть возможность выйти на объемы, о которых мы говорили в прошлый раз!
– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался я и указал помощнику на буфет: – Налей нам. Мне вина, будь добр. – И вновь обернулся к Фаре: – Излагай, Шарль.
– В Леме все срослось! – самодовольно улыбнулся тот, принял от Клааса пузатый бокал с ярко-красным напитком и прошелся по кабинету. – Если твой князек обеспечит оговоренные цены и сроки, мы вполне потянем эти объемы!
– Уверен? – засомневался я. – Пусть нам и скинут цены вдвое, но половина товара придет летом, а половина только будущей зимой. Стоит ли ввязываться? Ведь оплатить придется все и сразу.
– Стоит! – уверенно сказал Шарль. – Сейчас с каждой вложенной кроны мы получаем полторы на перепродаже и три с курилен, так?
– Так, – подтвердил Дега.
– При той же доходности мы увеличим объемы в три раза! В три!
– За счет чего ты обеспечишь такой рост? – засомневался я.
Пусть контрабандный дурман и стоил на треть дешевле легально ввозимого в Стильг, но рынок давно поделен, а от ценовых войн обычно случаются одни лишь убытки. Да и под аванс в любом случае придется заемные средства привлекать, а это удовольствие не из дешевых.
– Вот смотрите, – спокойно начал Фаре, – четверть первой поставки мы реализуем через свои курильни по прежним ценам. Если дадим послабления постоянным закупщикам, треть они у нас точно выберут. Больше им не осилить, но треть – точно.
– А остальное? – спросил я. – Делаешь ставку на Лем?
– Точно! При максимальной накрутке в полкроны наши коллеги готовы увеличить закупки вдвое! Но надо, чтобы все поставки в Драгарн шли только через них.
– Что?! – опешил Дега. – А рожа у них не треснет? Может, нам приплатить им еще?!
– Не кипятись, без них нам такие объемы не потянуть, – осадил я помощника и спросил у Фаре: – Шарль, они в последний момент с темы не соскочат?
– Всеми Святыми клялись, – уверил меня Фаре. – Да и кто им еще такие шикарные условия предложит?
– И сколько это всего получается?
– По всему выходит, что мы пристроим четыре пятых от первой поставки. Оставшееся до зимы скинем без проблем.
– Пятая часть – это сколько, двести бочонков? – засомневался Клаас. – Не надорвемся?
– Сто восемьдесят, – поправил его Фаре. – И нет, не надорвемся.
– Мы сейчас только вдвое больше за сезон реализуем, – напомнил я, – а рынок уже будет переполнен.
– Вся прелесть ситуации в том, – рассмеялся Шарль, – что с шестисот бочонков мы получим столько навара, что полностью покроем все расходы. Остальное – наша чистая прибыль. Поэтому сможем спокойно сидеть на товаре, дожидаясь, пока восстановятся цены. Больше тысячи бочонков первосортного опиума, подумать только!
– Тогда начинай разговаривать с людьми о предоплате и найди покупателей на оставшуюся часть.
– У нас еще полгода впереди.
Я допил вино и хлопнул ладонью по столу:
– Приступай! А я договорюсь о займе.
Тут тихонько приоткрылась дверь, Клаас выглянул и вернулся с каким-то конвертом.
– Извещение из банкирского дома «Стерлих и Грац», – пояснил он.
– На ловца и зверь бежит! – рассмеялся Шарль.
Я сломал печать и достал листок. Пробежался взглядом по выведенным каллиграфическим почерком строчкам и недоуменно нахмурился.
– Что-то случилось? – не удержался от вопроса Дега.
– Нет, – мотнул я головой. – Так и так собирался к ним заехать. Все к одному.
– Заложить карету? – уточнил помощник.
– Да, распорядись, – отослал я его из кабинета. – Шарль?
– Тоже пойду. – Фаре допил ликер и вслед за Клаасом вышел в коридор.
Оставшись в одиночестве, я еще раз перечитал извещение о зачислении на мой счет тридцати шелегов и запалил его от свечи.
Не стоило думать, будто марнийское имение Себастьяна вон Марта, графа Сольгрева вдруг начало приносить хоть какой-то доход. Нет, подобным образом давал знать о желании встретиться Малькольм Паре. За последние годы такое случалось раз или два и неминуемо оборачивалось для меня жутчайшей головной болью.
Я выкинул полыхнувшую огнем бумажку в камин и обреченно вздохнул.
Ну как же не вовремя…

Столичное представительство банкирского дома «Стерлих и Грац» занимало трехэтажный особняк на старой гильдейской площади; задним двором он примыкал к Летним садам, и пронырливым банкирам каким-то образом удалось оттяпать себе изрядный кусок открытого для горожан парка. Под сенью вековых дубов они установили небольшой павильон и в летнюю жару принимали там особо важных клиентов.
Заместитель распорядителя мастер Йон повел меня именно в парк, и все бы ничего, но погода совершенно не располагала к длительным прогулкам на свежем воздухе. Было холодно, слякотно и промозгло.
Тем не менее мы прошлись под голыми ветвями облетевших на зиму дубов, обогнули чашу фонтана с желтыми листьями на поверхности темной воды и углубились в рощицу. По мостику с резными перилами перебрались через журчавший меж замшелых камней ручеек, и лишь тогда банкир завел разговор о делах.
– Вы хорошо все обдумали, Себастьян? – спросил он. – Сильно рискуете. И мы вместе с вами.
– Поступления от текущей деятельности полностью покроют ссуду уже к осени, – напомнил я.
Банкир поплотнее запахнул теплое пальто с меховым воротником и нахмурился.
– Не знаю, не знаю, – вздохнул он. – Перевести такую колоссальную сумму в Пахарту без каких-либо обеспечительных мер – затея не из лучших. Поймите меня правильно, Себастьян, риск слишком высок.
– Чем выше риск, тем больше прибыль.
– Можно выписать гарантийное письмо или использовать вексельные расчеты, – предложил мастер Йон.
– Гарантийное письмо точно не устроит моего партнера, – покачал я головой. – Князь Симуш ценит лишь звонкую монету.
– Вы слишком доверяете этому язычнику.
Я тихонько рассмеялся и уверил собеседника:
– Не волнуйтесь, не в интересах его светлости вести себя неподобающим образом. К тому же за все годы сотрудничества он ни разу не дал повода усомниться в своей честности.
– Но такой аванс…
– Скажу вам без утайки, мастер Йон, – понизил я голос, – на это золото князь Сигуш наймет небольшую армию и увеличит свои владения за счет одной весьма плодородной долины по соседству. Спросите: нам что с того? Мне с того два следующих урожая, вам – повышенные проценты.
– Князь может и проиграть.
– Не думаю.
Лично у меня сомнений в исходе маленькой победоносной войны не было ни малейших. Как не было опасений и в последующем обмане: в свое время князь Симуш успел порядком покуролесить в Святых Землях, и до сих пор в Лансе многие важные персоны горели желанием заполучить его голову. Я знал имена этих людей, а князь знал, что я их знаю.
Поэтому я лишь благодушно улыбнулся и уверил собеседника:
– Князь Симуш всегда добивается своего.
– Перевести в наше пахартское отделение уже открытые депозиты проблемой не станет, – промолвил наконец банкир, – но решение о дополнительном финансировании будет принято только на следующей декаде. Если оно будет принято.
– Нисколько в этом не сомневаюсь. – Я посмотрел в затянутое облаками небо и попросил: – Надеюсь, вас не затруднит через четверть часа сообщить моим людям, что я ушел через черный ход?
– Ну разумеется! – уверил меня мастер Йон. – Вас проводить?
– Благодарю, не стоит, – отказался я. – До скорой встречи.
Мы распрощались, и я зашагал к проглядывавшей меж деревьев сторожке. Там через калитку вышел в Летний парк и отправился к расположенной неподалеку площади Трех каналов.
Пришло время увидеться с Малькольмом Паре.

Вид из кабинета главы королевской тайной службы открывался просто потрясающий: оранжевая и коричневая черепица крыш, белоснежные колокольни молельных домов, золоченые шпили и каменные горгульи замков, серая кладка мостов, серебристая рябь столичных каналов…
Всякий раз, когда бывал здесь, не отказывал себе в удовольствии встать у окна и окинуть взглядом родной город. Всякий раз – но только не сегодня.
Сегодня, переступив порог, я просто-напросто остолбенел.
Малькольм Паре собирал пожитки. Именно так и никак иначе!
Массивная мебель сдвинута в углы, рабочий стол завален грудой бумаг, портрет его величества Грегора Четвертого кисти самого маэстро Тивольди запакован для перевозки, а там, где висела карта Святых Земель, неизменно утыканная множеством булавок с разноцветными головками, теперь серело пятно голой побелки. Шкафы распахнуты настежь, всюду стояли забитые документами ящики.
Я озадаченно стянул с головы зазвеневшую серебряными бубенцами шляпу, оттянул закрывавшую низ лица кожаную полумаску и спросил:
– Ремонт намечается? Или на повышение уходите? – Но это уже так, больше в надежде на чудо.
– Себастьян! – обрадовался мне как родному Малькольм Паре и достал из буфета хрустальный бокал. – Проходи, проходи! Не стой в дверях! – Он налил вина из уже початой бутылки и усмехнулся: – Нет, не на повышение. В отставку.
– В отставку? – обмер я. – Как же так?
С момента нашей последней встречи Паре заметно осунулся и будто бы немного усох, в уголках проницательных глаз залегли глубокие морщины, но назвать его стариком не поворачивался язык. Крепкий, подтянутый, с ясным взглядом господин, пусть уже и не в самом расцвете сил, но еще способный на многое. И – в отставку?!
– Ну а что такого? – пожал Малькольм плечами. – Всю жизнь об интересах Короны пекся, пора и на покой.
Я машинально хлебнул вина, озадаченно сделал второй глоток и подошел к столу взглянуть на пыльную этикетку бутылки. Выцветшими чернилами на ней было выведено «Вельмский пламень» и год – девятьсот сороковой от Великого Собора.
Вино стоило целое состояние.
И только тогда я осознал, что это не шутка или некий изощренный розыгрыш, что Паре и в самом деле отправляется на покой.
Но как так? Ведь столько лет под его руководством…
Малькольм встал у окна и глухо произнес:
– Герцог Гастре был той единственной осью, вокруг которой крутилась вся государственная махина. Не стало его, и все полетело прямиком в Бездну! Умер один-единственный человек, а будто конец света наступил!
Я молча отпил вина и перебивать Паре не стал. Тому явно требовалось выговориться, да и бутылка эта совершенно точно была не первой.
– Знаешь, Себастьян, канцлер превыше всего ставил равновесие и стабильность, все эти годы он пестовал и лелеял свое детище, пресловутую систему сдержек и противовесов, но она рассыпалась будто карточный домик, стоило лишь ему испустить дух! – Глава королевской тайной службы отвернулся от окна и прошелся по кабинету. – Стервятники сцепились друг с другом, не успело еще толком остыть тело!
– И какой теперь расклад?
– Дерьмовый, – откровенно сознался Малькольм. – Дерьмовый теперь расклад, Себастьян. Хуже не бывает. – Он тяжело вздохнул и вдруг спросил: – Ты в курсе, что старшая дочь кронпринца Иоанна замужем за первенцем герцога Мора?
– В курсе.
– Эту свадьбу устроил канцлер. Он видел Мора преемником на своем посту, знаешь ли. Не успел…
– И что теперь герцог Мор?
– Вчера советник его величества по особым вопросам отплыл в Арлон. Сегодня он станет бывшим советником его величества и в столицу больше не вернется. Если только на монаршие похороны.
– Или юбилей, – хмыкнул я. – Смотря что случится раньше.
– Или так, – кивнул Малькольм.
– И какие ожидаются перестановки?
– Советником по особым вопросам назначат герцога Арно. Канцлером станет принц Августин. – Паре тихонько рассмеялся, осушил бокал и наполнил его вновь. – Внучатый племянник и кузен его величества сумели договориться меж собой, кто бы мог подумать? Поверь: когда эти двое начнут делить трон, дело кончится большой кровью.
– Принц Августин решится оспорить право кронпринца Иоанна на престолонаследие? – усомнился я.
– Любое право уравновешивается поддержкой армии, – скривился Паре. – К тому же пьянки и гулянки до добра не доводят; я вовсе не удивлюсь, если этот распутник не переживет своего венценосного дядюшку.
– И тогда возможен переворот?
– Тогда возможно все. А тот факт, что старшая сестра герцога Арно тоже не обделена правами на престол, еще более запутает и без того непростую ситуацию. Кое-кто непременно сделает ставку именно на нее.
«Кое-кто», – мысленно хмыкнул я. Случись смута, и герцог Мор приложит все усилия, чтобы водрузить корону на голову супруги своего старшего отпрыска.
– Ладно, не будем об этом, я тебя не затем вызвал, – вздохнул Паре. – Уже точно известно, что новый советник его величества по особым вопросам назначит главой тайной службы своего человека.
– Кого?
– Некоего Готье из Пурпурной палаты. Он раньше в Охранке политический сыск курировал.
– Но как же так? Разве можно отдавать тайную службу в подчинение дилетанту?!
– Можно! – невесело рассмеялся Паре. – Ланс с Норвеймом как сцепились из-за Руга, так до сих пор и воюют. Уже ни одной деревни целой не осталось, а все никак остановиться не могут. Да и Драгарну не до нас; у них там переворот за переворотом, еще и на ведьм охота началась. Чернокнижников сотнями на костер отправляют, куда там «Пламенной длани»! – Малькольм промочил горло и покачал головой: – Чувство опасности притупилось, реальная картина никого не интересует. Дошло до того, что эти недалекие болваны всерьез начали полагать мою должность синекурой! Да еще новый его преосвященство, чтоб ему пусто было, корчит из себя святошу и вставляет палки в колеса. Полностью хотел сотрудничество свернуть, представляешь? Еле отговорили.
– И что же теперь будет? – решил я прояснить собственные перспективы. – Что будет со мной?
– Ничего, – просто ответил глава королевской тайной службы. – Про тебя никто ничего не знает. Никаких претензий, но и поддержки тоже никакой. Дальше ты сам по себе, в одиночном плавании. Насчет Берты и ее подопечного не волнуйся, о них информацией располагает лишь орден Изгоняющих.
– А фонд? – подался я вперед. – Как быть с деньгами?
Малькольм неопределенно пожал плечами:
– Фонд специальных операций – мое личное детище, никакой необходимости в этих отчислениях больше нет.
– А бумаги? Если новый глава службы вздумает устроить ревизию, он не отыщет следы денег?
– Не отыщет, – уверил меня Паре. – Да и чего тебе волноваться? В крайнем случае продолжишь сотрудничество на прежних условиях.
– Подумаю над этим, – кивнул я.
В свете предстоящих трат избавление от «десятины» пришлось как нельзя более кстати, но с другой стороны – операционные риски возрастали многократно. Теперь никто не прикроет от надзорной коллегии, теперь придется полагаться лишь на собственные связи.
А сотрудничать с Готье… ну, не знаю, не знаю…
Не показался мне этот тип открытым к сотрудничеству. Такой умеет только брать.
– Мой тебе совет, – неожиданно произнес Малькольм Паре, – либо ищи нового покровителя, либо выходи из игры. Быть простым бандитом – это не твое. Не для того мы все это затеяли.
– Не для того, – согласился я. – Но и просто бросить все уже не смогу.
– Мое дело – предупредить, – пожал плечами мой бывший патрон.
– Я это ценю.
Забрать Берту и уехать в марнийское имение?
Хорошо бы, но слишком много незавершенных дел накопилось, слишком многими обязательствами за эти годы оброс. У нас как: вход – крона, выход – две. А чаще просто бритвой по горлу и в канаву.
Получается, надо начинать понемногу отходить от дел, чтобы в любой момент бросить все и уйти на заслуженный отдых, а не метаться по Святым Землям, скрываясь от рассерженных партнеров.
– Ну что ж, давай прощаться! – Мальком обнял меня, похлопал по спине. – Удачи!
– И вам удачи. – Я допил вино, прикрыл лицо полумаской и нахлобучил на голову шляпу. – Надеюсь, еще увидимся.
– Все может быть, – грустно улыбнулся Малькольм Паре. – Пути Святых неисповедимы…
Я кивнул и под звон серебряных бубенцов вышел в коридор.

3

Хмурый объявился уже под вечер. Без стука прошел в рабочий кабинет, молча уселся на стул для посетителей.
– Ну? – оторвался я от бумаг.
– Сделали, – успокоил меня бывший командир квартердека мятежной «Черной ласточки». – Но не всех.
– Чего так?
– Не застали на месте трех язычников, двух парней и девку. Успели умотать куда-то. Но найдем, никуда не денутся.
– Специально не ищи, – решил я и налил себе воды. – Но, если сами объявятся, избавься.
– Сделаю. – Хмурый поднялся со стула и потер уголок искривленного шрамом рта. – Что-нибудь еще?
– Нет, можешь быть свободен, – отпустил я его и уже вдогонку спросил: – Не всплывут хоть?
– Ни в коем случае, – ответил жулик волчьей ухмылкой и вышел за дверь.
На смену ему явился Дега.
– До вас Ленивец пришел, – сообщил он. – Запускать?
– А сам как думаешь? – раздраженно поинтересовался я. – Разумеется, запускай!
Ленивец курировал мои игорные заведения и, помимо отличной памяти и цепкого взгляда, обладал просто феноменальной способностью ловить за руку карточных шулеров.
– Проходите, вас ждут, – широко распахнул Клаас дверь, запуская посетителя.
Ленивец в комнату не прошел, Ленивец в комнату заплыл. Подобно огромному киту или отколовшейся от айсберга льдине он продрейфовал на середину кабинета и опустился в единственное кресло, способное выдержать вес его туши.
– Себастьян, – произнес толстяк, и складки жира на его шее опасно колыхнулись, – я по делу.
Я осушил стакан воды и разрешил:
– Излагай!
– Николас Лаурай.
– Он решил присоединиться к нашей дружной компании?
– Он просит о помощи.
– Слушаю.
Николас Лаурай был натуральной занозой в заднице. Некогда удачливый шулер лет пять назад окрутил вдову почившего в бозе хозяина игорного дома на границе портового района и пахартского квартала и с тех самых пор наотрез отказывался от всех предложений о сотрудничестве.
И вот – за помощью обратился. С чего бы это?
– Какой-то залетный малый прямо сейчас обносит его заведение, – с довольным смешком, больше походившим на хрюканье, поведал мне Ленивец. – В карты, кости, даже в рулетку умудряется выигрывать.
– И Николас по старой памяти попросил тебя присмотреть за игрой? – догадался я.
– Точно, – вновь качнул головой толстяк. – Сам-то он давно навык растерял. А просто взять в оборот ухаря не может – публика у него собирается сплошь приличная, да и прикрывают того.
– Прикрывают? – хмыкнул я и поднялся из-за стола. – Что ж, я взгляну на этого удачливого сукина сына. А ты не бери в голову, занимайся своими делами.
– Как скажешь, Себастьян, – с облегчением перевел дух толстяк и протянул мне руку.
Я помог ему подняться из кресла, проводил до двери и окликнул помощника:
– Дега! Вели подать карету. Навестим Лаурая!

В «Янтарной русалке» к моему приезду яблоку было негде упасть. Слух о необыкновенном фарте никому не известного фраера быстро разошелся по городу, и посмотреть на эдакое чудо выбрались все заправилы игорного дела и большинство профессиональных шулеров.
Расфуфыренные дамочки разносили вино и одним лишь видом бесстыдно глубоких декольте заставляли учащенно биться сердца игроков; весело звенела разменная монета; крупье упрели, принимая ставки и сдавая карты. Вот только выглядел персонал при этом как-то совсем уж безрадостно.
Переходя от одной группы зевак к другой, я раскланивался с шапочными знакомыми, кивал конкурентам, тепло здоровался с нужными людьми и пытался понять, какая бесовщина здесь творится.
Фраер на шулера нисколько не походил. Паренек лет восемнадцати казался вконец ошалевшим от нежданно-негаданно свалившейся на него удачи, бокалами вливал в себя вино, как-то совершенно бестолково делал ставки и не отлипал от сопровождавшей его девицы, но – о, чудо! – при этом неизменно выигрывал.
Девица была странная. Оливкового оттенка кожа, черные волосы и миндальный разрез глаз выдавали в ней уроженку Пахарты, при этом в отличие от большинства язычниц черты лица у девушки были на редкость правильные, а грудь высокой и пышной.
Полукровка? Похоже на то.
Что же касается двух опекавших сладкую парочку громил – насчет них никаких сомнений быть не могло: оба выходцы из Пахарты, разве что удивительно высокие и широкоплечие. А еще – наглые. Не только затейливую вязь языческих татуировок на голых плечах не скрывали, но и оружие напоказ выставили.
Стоп! А не о них ли толковал мне Хмурый? Два парня и девица – часом, не этих ли ребяток он упустил?
Мелькнула мысль вызвать сюда головорезов, но я сразу выбросил ее из головы и с широкой улыбкой поспешил навстречу растерянному владельцу заведения.
– Николас, дорогой, да у тебя сегодня настоящий аншлаг! – затряс я его руку, работая на публику. – Поздравляю! Грандиозный успех!
– Перестань, Себастьян, – с кислой миной попросил Лаурай и прошептал: – Ты поможешь?
– Большие убытки? – столь же тихо выдохнул я в ответ.
– Полторы тысячи крон.
– Так вышиби его, пока не поздно!
– Рано или поздно он одуреет от выпитого, – яростно сверкнул глазами Николас. – Я хочу отыграться!
– Рискуешь остаться совсем без штанов.
– Две тысячи наскребу как-нибудь, – скрипнул зубами Лаурай.
– От меня ты чего хочешь?
– Присмотри за игрой. Выясни, как этот ублюдок дурит моих людей!
– А если все по-честному? – прищурился я. – Паренек не похож на шулера.
Николас засопел, яростно раздувая ноздри, потом склонился ко мне и заявил:
– Выпотроши его! Плевать на скандал, здесь половина спит и видит, как бы обчистить этого выродка! Не докажут, ничего не докажут… – прошептал он. – Мои люди постоянно на виду, а про тебя никто не знает.
– А мне что с того?
– Пять сотен!
– Несерьезно.
– Хорошо, половина выигрыша.
– И только?
– Я приму твои правила игры.
– Шарль Фаре будет вести здесь дела, – сказал я, и это был вовсе не вопрос.
Лаурай судорожно сглотнул, заколебался было, но все же обреченно выдавил из себя:
– По рукам!
Я ободряюще похлопал Николаса по плечу и поднялся на второй этаж. Там облокотился на балюстраду и принялся следить за, казалось бы, лишенными всякой логики перемещениями нашего счастливчика по залу.
Выпотрошить фраера – это просто и примитивно, как классический удар дубинкой из-за угла. Мне прибегать к насилию не хотелось.
Очень уж явственно зудело внутри чувство некоей неправильности.
Что-то было не так, но что? Где искать ключ к происходящему?
Беззвучно выругавшись, я поправил шейный платок и продолжил наблюдать за переходившим от стола к столу пареньком, который вис на подруге уже зачастую лишь затем, чтобы просто устоять на ногах.
Вот чего ради они так рискуют? Полторы тысячи крон – это бесовски большая куча золота, так зачем им продолжать игру?
Одна лишь жадность и азарт тому причиной?
Я нахмурился, потер переносицу и вдруг неким наитием уловил, что именно не давало покоя.
Бесов праздник, да парень выбирал именно те столы, за которыми предпочел бы играть я сам! Но меня смущали развешенные на стенах зеркала, а он чего привередничает?
Неужто по этой самой причине?
Но тогда…
Боясь спугнуть удачу, я сбежал на первый этаж, подскочил к допивавшему очередной бокал молокососу и лихорадочно затряс его руку.
– Потрясающе, просто потрясающе! – не дав опомниться ни ему, ни спутнице, заголосил я на весь зал. – Это просто невероятно! Просто удивительное мастерство! Мастерство, достойное восхищения! Не понимаю, как я мог упустить виртуоза такого уровня! Браво, маэстро!
Парень удивленно разинул рот, а вот девушка моментально пришла в себя и чарующе улыбнулась:
– Мы недавно приехали в столицу… – На щеках у нее залегли очаровательные ямочки, глаза просто искрились от счастья.
Чувствуя, как бегут по спине мурашки, я еще несколько раз встряхнул вялую ладонь игрока, потом отпустил его и обвел рукой переполненный зал:
– Полагаю, вся почтенная публика собралась здесь с одной лишь единственной целью – посмотреть на вашу фееричную, не побоюсь этого слова, игру. Так давайте устроим праздник, игру века с невероятными ставками! – Я так усердно растягивал в улыбке уголки рта, что у меня заболело лицо. – Ваш выигрыш против аналогичной суммы игорного дома. Что скажете?
Девица лукаво облизнула губы и мягко произнесла:
– А разве вы владелец этого заведения?
– Я его коллега по игорному делу, – честно сознался я. – В случае вашего выигрыша предлагаю продолжить игру в «Рваном парусе». И приглашаю почтенную публику последовать за нами!
– В карты? – слегка заплетающимся языком произнес паренек. – Играть в карты?
– Разумеется! Классика, без всяких новомодных извращений.
– А давайте! – Паренек отставил пустой бокал и посмотрел на спутницу: – Так, дорогая?
– Так, любимый, – ответила та.
– Ждите, сейчас все организую, – пообещал я.
– Минутку! – Игрок вцепился в лацкан моего камзола и, дыша густым перегаром, спросил: – А здесь не подают ничего более забористого? Я бы с удовольствием употребил что-нибудь с родины моей ненаглядной… Ну, вы понимаете…
– Уверены? – озадачился я.
Зрачки паренька оказались сильно расширены, в них явственно поблескивало недалекое безумие. Вязкое, липкое, пугающее.
– А что в этом такого? – простодушно захлопала длиннющими черными ресницами девица. – Мы будем вам очень признательны…
– Не проблема, – пожал я плечами. – Но не на людях, хорошо? Что насчет бара на втором этаже?
– Здесь есть бар? Отлично! – обрадовался парень и потащил свою спутницу к лестнице.
Я проводил странную парочку задумчивым взглядом и не удержался, чтобы не вытереть ладонь о полу камзола. После поднялся в кабинет хозяина игорного дома, написал записку и вручил ее Ори.
– Передашь, отыщи Хмурого и возвращайся с самым убойным дурманом, – наказал ему напоследок.
Охранник кивнул и вышел в коридор.
– Совсем ополоумел?! – взвыл Николас Лаурай, затворив дверь за моим охранником. – Это же чистой воды безумие!
– Разве ты не хотел отыграться? Теперь он точно на крючке, даже не сомневайся.
– Для начала он должен был окончательно окосеть от выпивки!
– Не волнуйся так. – Я вальяжно развалился в хозяйском кресле и закинул ноги на стол. – Та дурь, что привезет Ори, и слона с ног свалит.
– Слона?
– Есть такой зверь в Пахарте, сам как мышь, только размером с три быка.
– Дурь, говоришь? – понемногу начал успокаиваться Николас. – А кто будет играть?
– Якоб Ланц.
– Ловкач? – хмыкнул Лаурай и кивнул, соглашаясь с моим выбором: – Пожалуй, Якоб и в самом деле идеальный вариант…
Еще бы не идеальный! Якоб Ланц по прозвищу Ловкач считался одним из самых искусных картежников Акраи, а значит, и всего Стильга, если не Святых Земель. Иногда мне даже казалось, что все окружающие люди представлялись ему обыкновенной колодой карт. Тот еще жулик, но мы с ним сработались.
– Николас, ты готов выложить полторы тысячи? – спросил я. – Людям нравится блеск золота, они от него дуреют и не обращают внимания на разного рода… неувязки. Понимаешь, о чем я?
– Золото будет.
– Вот и отлично. И надеюсь, ты не забудешь, когда все закончится, о нашем уговоре?
– Не забуду, – с непроницаемым выражением лица пообещал владелец «Янтарной русалки».
Да пропади они пропадом, эти картежники! Никогда не поймешь, то ли правду говорят, то ли прикидывают, как бы ловчей тебя обжулить.
Впрочем, на слово этого прохвоста я нисколько не полагался, ибо еще его тезка – Николас Слепец призывал не верить ворам, ростовщикам и карточным шулерам, а сразу тащить их на костер. Святой разбирался в людях, этого у него не отнять…

Якоб Ланц прибыл в «Янтарную русалку» через полчаса. Окинул взглядом собравшихся поглазеть на удивительную игру зевак, смахнул невидимую пылинку с пошитого у лучшего столичного портного жакета и подошел поздороваться.
– Какие ставки? – первым делом поинтересовался он.
– С каждого по полторы тысячи крон, – сообщил я.
– Подходит, – кивнул Ловкач, моментально высчитав в уме свой гонорар, и заозирался по сторонам: – А с кем играть? Я его знаю?
– Сомневаюсь, – усмехнулся я и указал на спускавшегося со второго этажа паренька. – Это он.
– Издеваешься?! – округлил глаза Ланц, но сразу сложил одно с другим и понизил голос: – Ты еще скажи, мне проиграть придется. Стыдоба какая…
– Вовсе нет, дружище, вовсе нет, – похлопал я его по плечу. – Если обчистишь чудика без моего вмешательства, честь тебе и хвала.
– Я чего-то не знаю?
– Именно, – кивнул я и повернулся к замаячившему поодаль Ори: – Записку передал?
– Из рук в руки, – сказал приблизившийся телохранитель. – Вызвал за ворота и передал. Обещался быть. Хмурого тоже нашел.
– Вы о чем? – насторожился Якоб Ланц.
– Не бери в голову, – отмахнулся я и подтолкнул его к столу. – Где Дега?
– Отправился за Ленивцем.
– Отлично. А как наш юный друг?
– Я бы сдох, – без обиняков заявил охранник, – а ему хоть бы что. Никогда бы не поверил, что человек может остаться в здравом рассудке, запив пол-унции гашиша стаканом рома.
– Он давно уже не в здравом рассудке, – возразил я и сделал знак владельцу заведения. – Начинайте!
Николас Лаурай подошел к столу с игроками и нахмурился.
– Дамочка, – обратился он к пахартской девице, – вам придется оставить вашего приятеля на какое-то время.
Полукровка грациозным движением поднялась с колен развалившегося на стуле паренька.
– Разумеется, – лукаво улыбнулась она, и большинство набившихся в зал мужчин затаили дыхание, не в силах отвести взгляд от ее бюста.
Красота – страшная сила. Посмотрел бы сейчас на Хмурого; не любитель он таких, понимаешь…
– Итак, господа, – продолжил Николас, – правила простые: у кого первого кончатся деньги, тот и проиграл. – Он поймал мой взгляд и добавил: – До этого момента вам запрещается выходить из-за стола. Намерение досрочно прекратить игру приравнивается к поражению. Правила ясны?
– Да, – подтвердил Ловкач. Он повесил жакет на спинку стула и закатывал рукава шелковой сорочки.
– Принесите вина, – попросил паренек, по губам которого блуждала рассеянная улыбка.
– Правила понятны? – переспросил Лаурай.
– Само собой! – отмахнулся игрок. – Вина, будьте любезны!
– Обслужите его, – распорядился Николас, отошел от стола и промокнул атласным платочком вспотевший лоб.
А вот я, напротив, был совершенно спокоен.
К чему волноваться, если результат предопределен заранее?
Честная игра? Не слышал.
Именно поэтому за партией я особо не следил и, лишь когда по залу прокатился удивленный вздох, обернулся к столу.
– Три тысячи, – обреченно простонал Николас Лаурай, наблюдая, как удачливый паренек сгребает к себе стопки золотых монет. – Три тысячи…
Ловкач выглядел не лучше. По лицу его ходили желваки, а тонкие пальцы судорожно стискивали край столешницы.
– Удваивай! – прошипел я, толкнув владельца заведения в бок. – Удваивай, говорю!
– Где мне взять столько денег?! – запаниковал Николас. – Где, я тебя спрашиваю?
– Парень употребил пол-унции первосортного гашиша, его надолго не хватит, – напомнил я и поторопил коллегу: – Найди деньги! Ну же, быстрее! Если он уйдет, кто знает, сколько народу встретит его на улице? Пахартцы, как тараканы, я с ними войну начинать не собираюсь!
Прессинг сыграл свою роль; Лаурай выступил вперед и объявил:
– Предлагаю удвоиться!
– Вы располагаете нужной суммой? – с нескрываемым скепсисом изогнула пахартская девица тонкую черную бровь.
– Ставлю заведение! – заявил Николас, будто в прорубь нырнул.
Дамочка досадливо поморщилась, но, прежде чем успела отказаться, ее приятель хлопнул по столу:
– Идет!
Лаурай велел принести письменные принадлежности и дрожащей рукой составил купчую. Выложил ее на стол и умоляюще глянул на Ловкача:
– Якоб, не подведи!
Ланц хрустнул костяшками пальцев и распечатал новую колоду. Сдал карты, оценил расклад и передвинул вперед стопку заменявших ему монеты фишек. Паренек поддержал и в итоге лишился двух сотен. Следующие несколько партий они разыграли без особого азарта, а потом не на шутку сцепились, все повышая и повышая ставки.
– Ва-банк! – предложил Ловкач, заменив себе одну карту из пяти.
– Поддерживаю! – ответил везунчик и приложился к бокалу с вином.
Якоб Ланц ухмыльнулся и выложил перед собой рыцаря  и четырех воинов .
– Полная казарма! – с законной гордостью объявил он.
Парнишка пьяно икнул и начал одну за другой переворачивать доставшиеся ему карты.
Виселица  и висельник. Плаха  и мертвец . А последняя, будто гвоздь в крышку гроба, – Бес .
– Не может быть! – побледнел Ловкач. – Этого просто не может быть!
– Глупо не верить своим глазам, – презрительно фыркнула в ответ пахартская девица и, ухватив приятеля за плечо, объявила: – Мы уходим!
– Одну минуту, – остановил я ее, выступая вперед. – Полагаю, вы не планировали становиться собственниками этого заведения и больше заинтересованы в звонкой монете?
– Хотите выкупить купчую? – улыбнулась полукровка.
За спиной у меня послышалось сдавленное проклятие Лаурая.
– Вовсе нет, – отказался я. – Подобная сделка противоречит моим принципам. Но я могу поставить против вашего выигрыша шесть тысяч крон.
– Это очень, очень большая сумма, – многозначительно произнесла девица.
– Слово Себастьяна Шило стоит дороже, – отмел я ее сомнения. – Готов предоставить расписку со сроком погашения завтра до полудня, но, уверяю вас, здесь найдется немало людей, готовых выкупить ее с символической скидкой прямо сейчас.
В зале послышались одобрительные возгласы, девица переглянулась с бугаями и отступила от стола.
– Условия подходящие! – расхохотался игрок. – Принимаю!
Я быстренько нацарапал расписку, потряс листок в воздухе и, не скрывая иронии, улыбнулся Ловкачу.
– Теперь, Якоб, все зависит только от тебя, – подмигнул ему, придавил расписку полновесной кроной и отошел к зрителям.
Ланц, в глазах которого читался немой вопрос, шумно выдохнул и перекинул запечатанную колоду сопернику.
Игра началась; я обернулся к входной двери, отыскал взглядом Ори и кивнул. Охранник приоткрыл дверь, и внутрь без лишнего шума и суеты начали просачиваться неприметные личности в неброской одежде. Внимания на них никто не обратил – взгляды всех присутствующих были прикованы к затянутому зеленым сукном столу, где тихонько мурлыкавший себе под нос везунчик выверенными, ничуть не расхлябанными движениями сдавал карты себе и Ловкачу.
Но выверенными его движения были лишь до тех пор, пока в тишине игрового зала не раздался легкий перезвон колокольцев. Серебряных колокольцев, нашитых на одеяние брата-экзорциста.
Везунчик вздрогнул и едва не выронил колоду; его подружка резко обернулась и зашипела почище рассерженной кошки.
– Зачем здесь святоша? – оскалилась она. – Пусть уходит!
– Мы живем в свободной стране, – мягко улыбнулся я. – Не волнуйтесь, никому не позволительно прерывать игру. Ставки слишком высоки.
– Это возмутительно!
Я приложил к губам указательный палец и указал на игроков.
– Не стоит им мешать.
Полукровка попятилась, приземистый экзорцист занял ее место и замер за спиной шулера. Того от подобного соседства немедленно начала бить крупная дрожь; он прижал карты к столу, стал вскрывать верхнюю и не смог. Безучастно наблюдавший за ним монах вполголоса затянул изгоняющую бесов молитву, и паренек сполз со стула на пол. Попытался подняться на четвереньки, но лишь завалился на бок и уткнулся лицом в ковер.
Люди прыснули в разные стороны, на мгновение возникла давка, послышались ругань и женский визг.
– Сохраняйте спокойствие! – объявил я. – Полагаю, это можно расценить как добровольный отказ от продолжения игры!
Одетые в мирское монахи немедленно выступили из толпы, ловко заломили бесноватому руки за спину, завязали свернутой в жгут тряпицей глаза и, сунув в рот кляп, поволокли на выход. Отец Доминик, на ходу бормоча новую молитву, двинулся следом.
Я огляделся в поисках пахартцев, но тех уже и след простыл, тогда подозвал Ори и указал на выигрыш:
– Присмотри пока.
И тут рядом оказался Николас Лаурай.
– Что происходит? – мертвой хваткой вцепился он в лацканы моего камзола.
– Успокойся! – Я не без труда высвободился и пояснил: – Твой игрок был бесноватым, только и всего.
– И как же ты догадался?
– Опыт, друг мой, опыт.
Подсказкой стало упорное нежелание везунчика приближаться к зеркалам. А когда при рукопожатии уловил присутствие поработившего сознание и душу человека нечистого, все окончательно встало на свои места. Ведь притаился в пареньке не простой сгусток скверны, а старший бес. Создание, вырвавшееся из Бездны, где никогда ничего не происходило и никогда ничего происходить не будет, и потому страдающее от смертной скуки. Хитрая холодная гадина, способная читать собеседника как открытую книгу. «Бесноватость как она есть», раздел «Старшие бесы», глава «Владыки азарта» .
Выиграть у такого в карты? Это не под силу даже Ловкачу!
Кстати о нем…
Я прищелкнул пальцами, привлекая внимание картежника, и указал на медленно шествовавшего через зал Ленивца.
– Поговори с ним насчет вознаграждения.
– Охолодись, Себастьян! – нахмурился Николас Лаурай. – С каких это пор ты здесь распоряжаешься?
– Разве теперь это не мое заведение? Ты его только что проиграл в карты, не забыл? – Я взял со стола собственную расписку на шесть тысяч крон и поднес уголок листа к пламени свечи. – Так получилось, ничего не поделаешь.
– Но как же так? – пролепетал Николас, которого при этом известии едва не хватил удар.
– Не переживай. – Я похлопал его по щеке и пообещал: – Позже мы это обсудим.
Ори и Гастон принялись сгружать со стола золото; я передал Ленивцу купчую на «Янтарную русалку» и вышел на крыльцо, где уже стоял чем-то озадаченный Хмурый.
– Мы упустили пахартцев, – сообщил он.
– Как так? – невольно вырвалось у меня.
– Не знаю. Никто не видел, как они выходили на улицу, внутри их тоже нет.
Я нахмурился, потом махнул рукой:
– Бесы с ними! Никуда от нас не денутся.
– Найдем, – подтвердил Хмурый. – Суетные шибко, таких одно удовольствие ловить.
– Все, иди, – отпустил я его и вернулся в «Янтарную русалку» переговорить с теперь уже бывшим владельцем заведения. Многие денежные мешки захаживали сюда исключительно из-за близкого знакомства с Николасом, и терять такую клиентуру не хотелось. Да и связи с окрестными стражниками дорогого стоили.
Как на грех, Лаурай понимал это не хуже меня, и разговор затянулся до самой ночи. В итоге столковались о причитающейся ему четверти всех доходов, и цифра эта совершенно не устроила ни его, ни меня.
Мешок Костей обычно говорил, что «компромисс – это когда недовольными остаются обе стороны», и на компромиссы никогда не шел. Из-за своей ненасытности и погорел. Я не такой, я предпочитал с людьми договариваться.
До определенных пределов, разумеется, до определенных пределов…
Как бы то ни было, по рукам мы ударили, и я отправился домой. Посетители к этому времени давно разошлись; ночной персонал переворачивал стулья и готовился к уборке заведения.
Полумрак, ведра с грязной водой, тяжелый алкогольный дух – и ни следа недавнего великолепия. Будто в другом мире очутился.
Я вышел на крыльцо «Янтарной русалки», по-хозяйски огляделся и махнул рукой Ори, давая знак подогнать карету. Спустился по запорошенным снегом ступеням и вдруг краем глаза уловил некую странность.
Слишком густую тень? Снежную пелену? Туман?
Задумываться не стал, на чистом наитии крутнулся на месте и выставил перед собой трость.
Железный наконечник замер у лица невесть откуда возникшей пахартской девки.
– Верни золото, – потребовала наглая полукровка.
Двое смуглых громил с обнаженными тесаками начали расходиться в стороны, намереваясь взять меня в клещи, но я лишь улыбнулся.
– Какое еще золото? Вы все проиграли.
– Верни деньги! – будто не услышала меня девка. – Либо выкладывай десять тысяч, либо поплатишься за то, что святоши схватили человека, коему покровительствовал сам Ашну Черный, восьмой из владык Неба!
– Расписка вас, полагаю, не устроит? – ухмыльнулся я, недоумевая, почему медлят Ори и Гастон. Боковым зрением попытался различить хоть что-либо кроме тумана, но всю улицу заволокло непроглядной серой пеленой.
Или туман заполонил мою голову?
Ведьма!
– Не играй со мной! – оскалилась язычница. – Мне ничего не стоит вырвать из тебя твою жалкую душонку! Ты просто прах под ногами Владык!
Я сунул трость под левую подмышку и примирительно выставил перед собой раскрытые ладони.
– Спокойно! Думаю, мы способны уладить это маленькое недоразумение как подобает цивилизованным людям, так?
– Довольно игры в слова! Не тяни время!
– И в мыслях не было ничего такого, просто предлагаю обсудить снижение суммы, скажем, до семи тысяч. Иначе я останусь в убытке, а это неприемлемо по ряду объективных причин… – проникновенно выдал я и как бы невзначай поймал взглядом взгляд пахартской ведьмы.
Заточенные в душе бесы взвыли в беззвучном экстазе, я стремительно подался к остолбеневшей на миг девке и сразу отпрянул на безопасное расстояние. Отпрянул – а та беззвучно осела на мостовую.
Затянувший улицу туман начал быстро рассеиваться; язычники вскинули тесаки, но ничего сделать не успели.
– Стоять! – заорал я и махнул зажатым в руке шилом, с трехгранного клинка которого сорвалась и упала в снег одинокая капля крови. – Стоять или девке конец!
Бугаи заколебались, подарив мне возможность окончательно сбить их с толку.
– У вашей подружки пробита селезенка! – Я указал на зажимавшую проколотый живот девицу, лицо которой сравнялось цветом со свежевыпавшим снегом, и предупредил: – Лечебница Святой Милости через три квартала, не уложитесь в четверть часа, ей конец!
У раненой язычницы вырвался протяжный стон, и я не преминул заверить громил:
– А полезете, одного точно положу! Тогда вам далеко не уйти!
И – сработало! Пахартцы подхватили девчонку на руки и поволокли к выходу из переулка!
А миг спустя до меня донесся удивленный возглас.
– Святые угодники! – охнул Ори. – Что за бесовщина?!
Нас разделяло не больше дюжины шагов, но охранник озадаченно вертел головой по сторонам.
– Мастер Себастьян! – завопил он.
– Глаза протри, – с деланым безразличием посоветовал я, спрятав шило в чехол на поясе.
– Мастер! – только сейчас заметил меня телохранитель и рявкнул: – Гастон, ты там уснул, что ли?! Беса в печень! Шевелись давай!
Сидевший на козлах крепыш взмахнул вожжами и подогнал к нам карету.
– Извините, мастер, – смутился Гастон. – Задремал, видно. Далеко за полночь, вот и сморило…
– Ерунда, – отмахнулся я, встал на подножку и попросил: – Ори, как отвезете меня, езжайте в пахартский квартал, передайте Хмурому, чтобы навестил лечебницу Святой Милости. И, прежде чем девку под пирс спустить, пусть голову отрежет. Он поймет.
– Хорошо, мастер, – кивнул телохранитель, ничем не выказав своего удивления столь необычным приказом.
Забравшись в карету, я откинулся на спинку сиденья и несколько раз глубоко вздохнул, успокаивая сбившееся дыхание и дожидаясь, пока утихнет лихорадочное сердцебиение. Случившееся просто не укладывалось в голове. Последний раз на меня покушались шесть лет назад, и вдруг – это. На эдаком пустяке едва не погорел!
Святые угодники, простая пахартская ведьма своим мороком чуть душу из меня не вынула!
Ну да никуда она не денется.
Это мой город. Мой, а не каких-то залетных язычников.

Это мой город – так я думал ровно до тех пор, пока не подъехал к ресторации. А вот там сразу вспомнил, что в этом пруду водятся рыбины покрупней и позубастей.
На крыльце меня дожидался Джек Пратт.
Он стоял с непокрытой головой, но нисколько не беспокоился из-за сыпавшегося с неба снега. И вид у него был – краше в гроб кладут.
– Себастьян, – вздохнул рыжий пройдоха, когда я приблизился, – у меня серьезные неприятности, и ты должен мне помочь.
– Именно – должен?
– Боюсь, что так…

Часть вторая
Холодный металл

Месяц Святого Фредерика Копьеносца  
Год 989-й от Великого Собора  

1

– Бесы! – выругался я.
Бесы! По-другому и не скажешь.
Когда посреди ночи к тебе является старый приятель с просьбой о помощи, нельзя просто взять и послать его куда подальше.
Тем более если это и не просьба вовсе.
– Идем! – махнул я рукой, поднялся в кабинет и первым делом налил нам выпить. Джек молча принял бокал, выхлебал двойную порцию яблочного бренди и огляделся, словно первый раз сюда попал.
– Аскетично, – голосом полным скепсиса выдал он, усаживаясь в кресло.
– Ты обстановку обсудить зашел, – поморщился я, – или о помощи попросить?
– Аскетично, говорю, у тебя, – как заведенный заладил Пратт, достал кисет и принялся набивать трубку. – Стол, пара кресел, буфет. Несолидно как-то. Вот у меня кабинет – это кабинет!
– Не имею обыкновения ночевать на работе, – оборвал я приятеля и повысил голос: – Ты чего приперся, Джек? Какого беса тебя посреди ночи принесло?
– У меня проблемы, – объявил заместитель главы всесильной Охранки, будто это объясняло решительно все.
– Ты уже говорил, – напомнил я.
Джек затянулся, выдохнул к потолку струю пахучего дыма и потер переносицу.
– Все плохо, Себастьян, – вздохнул он. – Все очень плохо.
– Плохо насколько?
– Меня и Готье отстранили от расследования.
– Ожидаемо, – пожал я плечами и отпил бренди. – А ты чего ждал?
– Да уж не этого, – поморщился Пратт. – Герцог Арно лично просил Якоба Ланье не раздувать скандал, но тот даже слушать ничего не стал. Представляешь? Ходят слухи, старик заручился поддержкой принца Августина, а того типа из Пурпурной палаты, что обнаружил тело, до сих пор так и не отпустили. Следователи надзорной коллегии допрашивают его уже вторые сутки.
– Значит, появились зацепки, – решил я.
Глава надзорной коллегии Якоб Ланье славился умением держать нос по ветру, и портить отношения с внучатым племянником его величества без веских на то оснований он бы точно не стал.
– И кстати, – уставился я на приятеля, – а с чего бы это герцогу Арно опасаться огласки?
– У Пурпурной палаты и без того репутация не самая лучшая, а тут еще это, – фыркнул Джек, потом встрепенулся: – Ты ведь не думаешь, что наконечники похитили с его ведома?
– У его светлости репутация тоже не самая безупречная. А что касается наконечников… зачем они вообще кому-то могли понадобиться? О Высших ничего не слышно уже лет десять. Так какого беса?
– А вдруг кто-то уцелел?
Я в ответ лишь неопределенно поморщился.
Если кто-то из Высших и таился все это время, для него нет абсолютно никакой разницы, сколько проклятых наконечников находится в распоряжении Стильга – дюжина, две или один-единственный. Ему в любом случае хватит. А втайне от всех собрать целую армию нечистых, как это некогда проделал Жнец, никому не по силам. Экзорцисты ордена Изгоняющих и экзекуторы «Пламенной Длани», обжегшись на молоке, теперь на воду дуют. Да и остальные службы не дремлют. Так зачем тогда заваривать эту кашу?
– Казначейского ревизора отыскали? – прервал я затянувшееся молчание.
– Нет, – мотнул головой Пратт и достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист писчей бумаги. – Но в загородном доме нашли тайник, а в саду были следы недавнего ритуала.
– Вот как? – хмыкнул я, разворачивая опись обнаруженных в схроне вещей.
Большую часть их составляли книги, и книги запрещенные, за чтение которых в Норвейме, а с недавних пор и в Драгарне, сразу отправляют на костер. Да и у нас по головке не гладят. А если и гладят, то исключительно раскаленным железом и никак иначе.
Улика – весомей некуда, смущала лишь некоторая разношерстность собрания. И было совершенно непонятно, как расценит сей факт Ференц Ольтер. Решит он, что виной всему неразборчивость неофита, или заподозрит злой умысел истинных преступников, которые надергали с бору по сосенке и оставили эту сборную солянку в качестве доказательства вины.
Лично я ставил на второе.
– Если никто в виновности клерка не сомневается, – вернул я список приятелю, – то зачем ты здесь? Негоже заместителю главы Охранки якшаться с человеком столь сомнительной репутации.
– Хватит! – не выдержал Джек и хлопнул ладонью по столу. – Если ты прав насчет подчиненного Готье…
– Подчиненного Готье и твоего подчиненного тоже, – напомнил я.
– Да, да, – страдальчески сморщился Пратт. – Так вот, если ты прав и Ольтер расколет этого засранца из Пурпурной палаты, мне даже гарнизон в каком-нибудь захолустье не доверят. Как бы самому в кутузке не оказаться…
– И?
– Отойдет расследование братьям-экзорцистам, и ты сможешь направить его в нужную сторону.
– Возможно. Но все мои связи в ордене Изгоняющих – это отец Доминик, которого водишь в баню ты, а не я.
– Ты – их официал, твоим словам доверия больше.
– Думаешь?
– Уверен, Себастьян. Я знаю отца Доминика, к тебе он прислушается.
– Хорошо, – обреченно вздохнул я, не видя никакой возможности отказать приятелю в его просьбе, – попробую с ним переговорить. Но ничего не обещаю.
– А ничего и не надо обещать. Просто поговори.
Я покивал головой и задал вполне резонный в этой ситуации вопрос:
– А мне что с того?
Джека будто паралич разбил.
– Ты… – после театральной паузы выдавил он из себя. – Да я для тебя всегда… А ты… Как ты только можешь, Себастьян, быть таким меркантильным? Неужели наша дружба для тебя ничего не значит?
– Дай подумать… – Я уставился в потолок, потом перевел взгляд на приятеля и отрезал: – Нет, Джек, не в таком деле.
– Чего ты хочешь?
– Услуга за услугу.
– Договорились.
– Точно?
– Точнее не бывает!
Мы пожали друг другу руки, Джек допил бренди, поправил шейный платок и отошел к двери.
– Жду от тебя хороших вестей, – уже оттуда предупредил он.
– Проваливай, – прорычал я в ответ.
Рыжий пройдоха не заставил себя просить дважды и отправился восвояси. Я встал у окна и, глядя в ночь, стал прикидывать, стоит ли овчинка выделки.
По всему выходило, что ввязываться в эту историю слишком рискованно, но у меня было не так много друзей, чтобы ими разбрасываться. К тому же Джек и в самом деле мог оказаться полезен. Услуга за услугу, да?
Это соображение в итоге и решило дело.

Следующим днем на дворцовой площади оказалось неожиданно многолюдно. И пусть на головы зевакам с неба сыпались хлопья мокрого снега, а порывы резкого ветра так и развевали полы длинных плащей, никто и не думал расходиться. Наоборот, будто привлеченные светом ночника мотыльки, горожане понемногу стягивались к памятнику Святому Огюсту.
От меня же все шарахались как бесы от ладана. Заслышат за спиной звон колокольцев, обернутся – и сразу, потупив взор, отходят в сторону, словно их застукали на чем-то непристойном.
Точно ведь не почтить память герцога Гастре собрались, но тогда зачем?
Я внимательно огляделся по сторонам, не заметил ничего подозрительного и неспешно двинулся дальше. Неспешно – не из-за опасения влипнуть в неприятности, просто подошвы не слишком удачных сапог так и скользили по обледенелой брусчатке площади.
Как бы не растянуться на камнях, вот конфуз будет…
Тут ветер изменил направление и до меня донесся хорошо поставленный голос уличного проповедника.
– Скоро уже, совсем скоро грядет год тысячный от Великого Собора, время расплаты за грехи наши! Терпение Святых не безгранично, и спустятся они на землю, дабы собственноручно выжечь Скверну из душ людских! Покайтесь! Покайтесь и призовите покаяться родных и близких! Всякий грешник – это пособник Извечной Тьмы, слуга Осквернителя, чье поганое нутро вмещает в себя саму Бездну!
Откуда появились парни в неприметных серых камзолах, честно говоря, не заметил. Вот еще рядом с проповедником никого не было, а миг спустя ему на голову накинули черный мешок, заломили руки за спину и втолкнули в споро подъехавшую карету.
Зеваки только охнуть успели, а сотрудники Охранки уже укатили восвояси, словно их и не было вовсе. От дворцовых ворот к памятнику направился караул гвардейцев, и толпа начала стремительно редеть.
Лихо проповедника скрутили, ничего не скажешь. И вовремя.
Чернь хлебом не корми – дай страшные предсказания послушать. Говорят, на миру и смерть красна, а всем миром так и вовсе помирать не страшно. Отчасти приятно даже осознавать, что не один сдохнешь, а всем сразу конец придет.
Наивные! Будто Святым есть какое-то дело до придуманного людьми летоисчисления. Там, наверху, что тысячный год, что девятьсот девяносто девятый – разницы никакой. И когда переполнится чаша терпения Их – не ведомо никому.
Пути Святых неисповедимы, все так.
Цокая по обледенелым камням набойками и позванивая серебряными колокольчиками, я обогнул центральные ворота дворцового комплекса, перешел по мосту через безымянный приток Эверя и свернул к служебному входу. Там снял правую перчатку, стянул с пальца перстень официала ордена Изгоняющих и позволил приданному гвардейцам брату-экзорцисту рассмотреть выбитый внутри серебряного ободка номер.
– Проходите, – разрешил монах и отошел в будку сделать соответствующую запись в журнале регистрации, даже не поинтересовавшись целью моего визита.
Главная резиденция ордена Изгоняющих издавна располагалась на территории дворцового комплекса, и появление здесь братьев-экзорцистов никого не удивляло. Как не удивляло и желание некоторых официалов скрыть от любопытных глаз свое лицо, благо устав ордена разрешал нам в исключительных случаях использовать одеяния братьев.

Служебный кабинет отца Доминика ютился под лестницей и больше напоминал каморку уборщика или монашескую келью. Впрочем, аскезу хозяин этого помещения не исповедовал, и в самой комнатке было очень уютно, а через небольшое окошко по утрам сюда даже заглядывало солнце.
– Простите меня, отец, ибо я согрешил, – проходя внутрь, глухо произнес я.
Отец Доминик оторвался от раскрытой книги, на миг недоуменно сдвинул брови, а потом басовито расхохотался.
– Заходи, Себастьян! – разрешил он, отсмеявшись. – Отличная шутка. Повеселил старика.
Я снял шляпу, широкие поля которой покрывала настоящая корка заледенелого снега, повесил ее на вбитый в стену крюк, пристроил рядом плащ, и на полу под ними моментально растеклась лужа.
– Не обращай внимания, – успокоил меня отец Доминик, поднялся из-за стола и подошел к растопленному камину. – Проходи, проходи. Не стой в дверях.
Росту хозяин кабинета был невысокого и едва доставал лысой макушкой мне до середины груди, при этом отличался изрядной упитанностью и нисколько не походил на человека, отвечавшего в ордене за сотрудничество с королевской тайной службой. Он и на обычного экзорциста похож не был, скорее напоминал развеселого монаха из какой-нибудь провинциальной обители.
Я уселся на табурет и вытянул к камину озябшие руки; отец Доминик всучил мне кружку с горячим вином, после наполнил из подвешенной над огнем закопченной посудины собственный кубок, осторожно отхлебнул и спросил:
– Позволь поинтересоваться, какие неотложные дела заставили тебя покинуть дом в столь ненастную погоду?
Не зная, с чего начать, я сделал глоток подогретого с медом и пахартскими специями вина, шумно выдохнул и улыбнулся:
– Какие дела? Как обычно – грустные и ужасные. Именно так. Грустные и ужасные.
– Так поведай о них, облегчи душу, – попросил хозяин каморки, и на его круглом лице появилось выражение нешуточной заинтересованности. Насквозь фальшивое, само собой.
– Пропажа наконечников из хранилища казначейства, – напрямик озвучил я цель своего визита.
– Вот уж действительно происшествие грустное и ужасное, – печально заключил отец Доминик. – Но ты ведь уже передал следователям свой отчет, – как бы невзначай уточнил он. – Что же тебя беспокоит?
Я отпил обжигающего напитка и в свою очередь поинтересовался:
– Вам не кажется, что в сложившейся ситуации расследование должен вести орден?
– Возможно, возможно, – покивал куратор, после чего в глубокой задумчивости потер подбородок и смежил веки: – И, поскольку компетентных следователей у ордена немного, полагаю, ты вызовешься помочь?
– Разумеется!
– Какой тебе в том интерес? – От образа добренького толстячка не осталось и следа, вопрос был задан голосом жестким и требовательным. Будто на уроке в семинарии, где отец Доминик преподавал, попутно высматривая для вербовщиков королевской тайной службы смышленых послушников.
– Мне? – хмыкнул я. – Не нравится мне это дело, так скажу. И хочу разобраться в нем, прежде чем меня попытаются сделать козлом отпущения. Вне ордена мало кто знает о свойствах проклятого металла столько, сколько знаю я.
– Все так, все так, – вновь кивнул куратор. – Случившееся и в самом деле взволновало всех, и вне зависимости от того, насколько ты сейчас со мной откровенен, взять расследование в свои руки в интересах ордена…
– Но? – уловил я в этих словах некую недосказанность.
– Но принять подобное решение может лишь его преосвященство, – вздохнул отец Доминик, – а наш нынешний поводырь полагает главным предназначением ордена заботу о чистоте душ людских, обслуживание же интересов Короны представляется ему делом неприглядным.
– С его предшественником таких проблем никогда не возникало.
– Жизнь в Драгарне наложила на его преосвященство свой отпечаток, – признал монах. – С другой стороны, проклятые наконечники – это наша ноша, и недостойно перекладывать на мирян заботу об Извечной Тьме, облаченной в металл. Посему я незамедлительно переговорю на этот счет с секретарем его преосвященства.
– Прямо сейчас? – удивился я, когда отец Доминик направился на выход.
– А смысл откладывать дело столь важное, сколь и неприятное? – пожал тот пухлыми плечами и предупредил: – Скоро вернусь.
Но вернулся он нескоро. И вернулся донельзя озадаченным.
– Что-то случилось? – забеспокоился я. – Как сходили?
– Хорошо сходил, – успокоил меня отец Доминик.
– И что решили?
– Завтра в полдень тебя вызывают на аудиенцию к его преосвященству.
– Вот как? – поразился я. – Зачем?
Брат-экзорцист только руками развел.
– Какова вероятность принятия положительного решения?
– Об этом ведают только Святые, – честно признался отец Доминик.
– Пути Святых неисповедимы, – в который уже раз за последнее время припомнилось мне.
Куратор допил остававшееся в своем кубке вино и вдруг спросил:
– Давно видел Леопольда?
Леопольдом звали привезенного мной из Довласа сына Ричарда Йорка – ныне покойного капитана тамошней Гвардии. Долгие годы жизнь в Ричарде поддерживала одна лишь Скверна, и потому его отпрыск обладал врожденной восприимчивостью к потустороннему. У мальчишки были все задатки, чтобы стать необычайно сильным экзорцистом, и сейчас он проходил обучение в семинарии ордена, где за ним и присматривал отец Доминик.
– На той декаде к ним заходил, – припомнил я. – А что?
– Последние дни он какой-то сам не свой, – поведал мне брат-экзорцист. – Рассеянный, раздражительный. На занятиях, такое впечатление, витает в облаках…
– Может, влюбился? – предположил я. – Четырнадцать лет парню.
– Может, и влюбился, – не стал спорить отец Доминик. – Но ты все же поговори с ним, хорошо?
– Прямо сейчас и зайду, – решил я, натягивая сырой и холодный плащ. – Значит, завтра в полдень?
– Именно так.
– Тогда увидимся.
Я попрощался с собеседником и покинул жарко натопленную комнатушку. А только вышел на улицу, и стылый ветер немедленно швырнул в лицо хлопья мокрого снега.
Да уж, разгулялась непогода…
Перед тем как отправиться в гости к Берте, я привычно уже заглянул переодеться в странноприимный дом, но на этот раз одеяние экзорциста оставлять там не стал, а запихнул во вместительный дорожный саквояж и прихватил с собой. После перебрался с балкончика черного хода на широкий карниз «Королевского ключника», влез в свой номер и, решив лишний раз не светиться на людях, покинул гостиницу через крытую галерею.
В такую погоду проще простого на хвост шпика посадить; стоит поберечься. Особенно если это ничего не стоит…
Усмехнувшись нечаянному каламбуру, я поднял ворот плаща и зашагал по безлюдной улице. Все ж умные, все давно забились кто куда, лишь бы не мерзнуть, один я за компанию с паранойей круги по переулкам нарезаю, даже зимнее ненастье не помеха. Нет бы извозчика поймать…
Отмахнувшись от невесть с чего нахлынувшей жалости к самому себе, я свернул в арку, срезал через уютный дворик и вышел прямиком на набережную Эверя. Студеный ветер с реки едва не сбивал с ног, пришлось пригнуться и чуть ли не бегом взбежать на мост. И там, уже на середине реки я вдруг поймал себя на желании перегнуться через каменное ограждение и посмотреть в черную воду.
Посмотреть, а быть может, подобно бесследно исчезавшим в реке снежинкам, ухнуть вниз и уйти на манившее безмятежным забытьем дно…
Приступ скрутил неожиданно сильно; приступ злой, неурочный и насквозь неправильный.
Скрипнув зубами, я опустился на одно колено и сунул за пазуху ладонь, словно в попытке удержать на месте то ли душу, то ли сердце.
Бездна, Бездна, я не твой!
Только начал бормотать короткую молитву, – и нечистые сразу отступили, затаились в ожидании нового удобного случая завладеть душой. Бесы прекрасно знали, что рано или поздно отыграются за все.
Рано или поздно – да, но не сейчас.
С усилием распрямившись, я переложил саквояж в левую руку и поспешил от греха подальше поскорее убраться с моста. Глубокая вода и зеркала действовали на меня угнетающе.
Дальше особо блуждать в незаметно подкравшихся потемках не пришлось. Только свернул с набережной – и впереди немедленно замаячила крыша аккуратного двухэтажного домика Берты, который так приглянулся девушке, что она даже слышать ничего не хотела о переселении в другое жилье. Впрочем, для того, кто большую часть жизни колесил в цирковых фургонах, за настоящий дворец мог сойти и этот скромный особняк.
Напоследок оглядевшись по сторонам, я уверенно распахнул калитку и прошел в небольшой дворик с присыпанным снежной крупкой цветником. Поднялся на крыльцо, брякнул медным кольцом и повернулся к ближайшему окну.
Там шевельнулась занавеска, потом послышался лязг дверных запоров.
– Заходи быстрей, дом выстудишь, – не слишком приветливо встретила меня Берта, зябко кутаясь в теплую шаль.
Я переступил через порог, задвинул засов и убрал плащ на вешалку.
– Ты одна? – спросил у подруги.
– Да, кухарку уже отпустила, – ответила та.
– А Леопольд?
– В своей комнате, читает.
Я попытался приобнять девушку, но она решительно высвободилась и поплотнее запахнула просторный домашний халат.
– Ты холодный, – обвиняюще заявила Берта и отправилась на кухню. – Святые, ну что за погода?
– Каждую зиму такая, – пожал я плечами и спросил: – Чай?
– Сделай и приходи в гостиную, – решила девушка и оставила меня в одиночестве.
Я поставил чайник на плиту растопленной печи, подождал, пока разогреется вода, наполнил кружки и долил заварки. Потом кинул в кипяток по апельсиновой корке и вышел в гостиную.
Протянул кружку Берте – та молча приняла ее, обхватила тонкими изящными пальцами и демонстративно отвернулась в сторону.
Я пригляделся к подруге и вдруг поймал себя на том, что любуюсь ей, будто влюбленный пацан.
– Ну и что ты на меня смотришь? – нахмурилась девушка и непроизвольно прикоснулась к шее, где до сих пор выделялась тонкая ниточка белой кожи.
Отметина проклятого наконечника до сих пор напоминала о встрече с одним излишне любвеобильным чернокнижником, и пусть нам удалось избавить девушку от большей части проникшей в нее Тьмы, время от времени в зеленых глазах подруги мелькали столь темные тени, что мне становилось не по себе.
Тьма, она прилипчива. Испачкаешься раз – добела уже не отмыться.
– Себастьян?! – потребовала ответа девушка.
– Ничего, – ответил я и отхлебнул чая. – Просто любуюсь твоей красотой.
– Перестань, Себастьян, – устало отмахнулась Берта и вновь зябко поежилась. – Кого ты пытаешься обмануть?
– Обмануть? – улыбнулся я и присел рядом с подругой. – Ты само совершенство, любимая.
– Хватит! – Девушка сбросила мою руку с колена и потребовала: – Не трогай меня! – После пригубила чая, скривилась и отставила кружку на подлокотник. – Не трогай, хорошо?
Я пригляделся к ней, подавил тяжелый вздох и спросил:
– Ну что опять случилось?
– Что случилось? Да ничего. Все замечательно просто!
– Берта!
– А что Берта? Ну что?
– Поговори со мной. – И я вновь придвинулся к девушке. – Давай обниму тебя и согрею, а ты расскажешь, что тебя беспокоит.
– Тебе только одного от меня надо! – Берта отстранилась и раздраженно передернула плечами. – Приходишь, когда хочешь, уходишь, когда вздумается. А я? Обо мне ты подумал?
Не без труда удержавшись от крепкого словца, я поднялся на ноги и в упор уставился на подругу:
– А что – ты?
– Я старею, Себастьян, – ответила Берта. – Мне уже тридцать два! И я никому не нужна. Ни одной живой душе не нужна, Себастьян!
– Что за бред? Ты нужна мне, ты нужна Леопольду…
– Нужна тебе? – с нескрываемым сарказмом переспросила девушка. – Да у тебя таких, как я, на каждой улице по пять штук!
– Кроме тебя, у меня никого нет, – уверил я подругу.
– Перестань! – отмахнулась она. – Однажды ты уйдешь и не вернешься. И что тогда делать мне?
– Это издержки моей профессии.
– Да не о профессии, а о бабах твоих разговор! – взъярилась девушка. – И только не надо делать такой удивленный вид!
– Я никогда тебя не брошу, – пообещал я. – Ты нужна мне, Берта, понимаешь? Я тебя люблю. И Леопольд тоже.
Девушка фыркнула от возмущения и покачала головой:
– Ты любишь только себя, Себастьян. Только себя. А Леопольд уже большой, у него вся жизнь впереди. Вот закончит семинарию и не вспомнит больше обо мне.
– Ерунда! Как он может тебя забыть?
Берта передернула плечами и вдруг заявила:
– Я ему все рассказала.
– Что ты сделала? – осекся я.
– Леопольд знает, что он не мой сын.
– Что еще ты ему сказала? – Я шагнул к подруге, и, видно, промелькнуло у меня в глазах нечто такое, что она испуганно подалась назад.
– Я сказала, что он приемный ребенок, – повторила девушка. – И все.
Бесов праздник! Бесов день!
Ну за что мне такое?
Я глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться и мысленно досчитал до десяти, прежде чем спросить:
– Про настоящих родителей говорила? Упоминала Довлас? Ланс?
– Нет! – ответила Берта, скрестив руки на груди. – Об этом с ним надо поговорить тебе!
– Ты понимаешь, что натворила? – прошипел я. – Понимаешь, что поставила под угрозу не только его жизнь, но и наши? Он ведь совсем еще пацан!
– Перестань, Себастьян! – Берта оттолкнула меня и яростно сверкнула глазами. – Ему уже четырнадцать! Чем ты занимался в его возрасте, а? Святые! Да я начала работать на тебя в шестнадцать, забыл уже?! – Она запахнула халат и зажала ладони меж колен. – Сейчас перед ним открыты все пути, он должен сделать осознанный выбор…
– Бесы! – перебил я ее. – Пойми уже, перед ним открыт один только путь – в орден Изгоняющих! Все остальные ведут прямиком в Бездну!
– Ты должен с ним поговорить, – упрямо повторила девушка. – Расскажи ему все, или я сделаю это сама.
– Только попробуй, – прорычал я. – Только попробуй!
– А что тогда? – ничуть не испугалась Берта. – Что ты сделаешь?
Я скрипнул зубами, резко развернулся и выскочил в прихожую. Там схватил саквояж, перебросил через руку плащ и с грохотом захлопнул за собой дверь.
– Себастьян! – донесся крик, когда я уже сбежал с крыльца.
Но останавливаться не стал. На ходу натянул плащ и ускорил шаг в тщетной попытке побороть охвативший меня гнев.
Бесы! Бесы! Бесы!
К счастью, стылый промозглый воздух вскоре остудил голову, и я остановился посреди мостовой. Окинул задумчивым взглядом темную набережную и простоял так какое-то время, не в силах разобраться в своих чувствах.
Я совершенно точно любил Берту, и при этом мне хотелось удавить ее собственными руками. Такое желание обуревало, разумеется, далеко не первый раз, но сегодня грех смертоубийства был близок как никогда.
Ну, кто ее просил трепать языком? Кто?!
Вновь выругавшись, я хватанул ртом морозного воздуха, развернулся и зашагал в обратном направлении. Не к Берте, нет.
Решил заглянуть в домик напротив.
В домике напротив жила сгорбленная, морщинистая старуха с огромным крючковатым носом и черными колючими глазами. Соседи почитали ее умелой знахаркой и частенько заглядывали за травяными сборами и сушеными ягодами, которые та приносила из загородных лесов.
А между тем старушка была той еще ведьмой. Не знаю, сколько точно народу отправилось в Бездну благодаря ее ядам, но вытащить эту милую бабушку из каталажки оказалось непросто даже с моими связями.
Впрочем, старания окупились сторицей – эдакой каракатице приглядывать за Бертой было куда сподручней, нежели дюжим молодцам, в которых соглядатаев не опознает разве что слепой. К тому же старушка до своего ареста проживала в провинциальной глухомани, со столичным преступным сообществом дел не имела и потому никому не могла сболтнуть о моем странном интересе к жившей через дорогу вдовушке, пусть даже и случайно.
Заранее свернув в неприметный проулок, я постучался в заднюю дверь скромного домишки, и вскоре ко мне выглянул крепкий сухонький старикан с торчащими в разные стороны усами.
– О, это вы, мастер! – удивился он, пряча за спину кухонный топорик. – Не ожидал в такую-то погоду.
– Погода собачья, – согласился я, проходя внутрь. – Ада дома?
– Дома. Где ей быть? – подтвердил старик и кликнул сожительницу: – Карга старая, где тебя бесы носят?
– Помолчи, плешивый! – не осталась та в долгу. – Столько лет прожил, а ума так и не нажил!
Я вытер подошвы о брошенную на пол тряпку и отправился на кухню; старик двинулся было следом, пришлось попросить:
– Побудь здесь пока.
– Как скажете, мастер, как скажете, – покивал ветеран, который за свою проведенную в коронных полках и вольных ротах жизнь если чему-то и научился, так это исполнять приказы.
Наемник до мозга костей; верен хозяину ровно на столько, сколько ему платят.
Я платил ему хорошо. Даже очень.
Когда прошел на кухню, хозяйка хлопотала у растопленной плиты, но готовила точно не ужин, слишком уж забористый дух расходился от котла.
– И что не спится? – спросил я, усаживаясь за стол.
– От кашля да соплей микстуры почище горячих пирожков расходятся, – пояснила Ада и убрала котел с огня. – У вас, мастер, как здоровье?
– Да, слава Святым, не жалуюсь, – ответил я и указал на апельсиновые очистки. Кто-то аккуратно срезал с плодов кожуру, и в плоском блюдце лежали ее оранжевые спирали. – Это что?
– Это? – нахмурилась старуха и вдруг пронзительно заверещала: – Плешивый, голова дырявая, почему кожуру в мешок не убрал?
– Сама убери, карга безрукая! – немедленно отозвался старый наемник.
– Никакой пользы от него, право слово, – пожаловалась Ада и забрала блюдце со стола. – А кожура шибко полезная.
– Нисколько не сомневаюсь, – усмехнулся я и перешел к делу: – О соседке напротив что скажешь?
Старуха вытерла узловатые пальцы о замызганный передник, сняла с жидких волос платок и покачала головой:
– Все по-прежнему. Мужиков не водит, скандалов не устраивает. – Ада налила в чашку какого-то отвара и выставила ее передо мной. – Вот, попробуйте. Как раз для такой погоды, до костей пробирает.
– А по твоей части? – уточнил я и пригубил горячего настоя.
Весьма недурственно. Весьма и весьма.
– Как от женских хворей травки брала пару месяцев назад, так больше и не заходила, – ненадолго задумавшись, припомнила ведьма.
– А пацан?
– Совсем на улице появляться перестал. Учится, что ли?
– Учится, – подтвердил я, отставил чашку и перегнулся через стол: – А скажи, Ада, правду ли говорят, что если раз по кривой дорожке пойдешь, то так всю жизнь петлять и будешь?
– Не понимаю вас, – поджала губы бабка. – Нешто старым меня попрекнуть решили?
– Яды варишь? – напрямую спросил я.
Ада поежилась, но запираться не стала:
– Варю, а чего не варить? Это, мастер, искусство настоящее. Нельзя навык терять. Красавкой или цикутой отравить любой деревенский дурачок может, а правильное снадобье подобрать ох как непросто…
– К вопросу о правильном снадобье, – хрустнул я костяшками пальцев. – А имеется зелье, от которого человек отдаст Святым душу не сразу, а через несколько часов?
– Вообще или у меня? – озадачилась старуха.
– У тебя, уважаемая. Разумеется, у тебя.
Недолго поколебавшись, Ада открыла один из шкафчиков и достала оттуда деревянный ящичек, откинула плотно подогнанную крышку и вытащила заполненную прозрачной жидкостью бутылочку.
– Выжимка из папоротников без цвета и запаха, достаточно споить хотя бы каплю. И никто ничего не заподозрит – рецепт давно утерян, только в нашей семье от матери к дочке и передается.
– Как действует?
– Человека разбивает паралич, он все видит и осознает, но пошевелиться не может.
– И долго в подобном состоянии пребывает?
– Часов пять.
– Не пойдет, – решил я. – Могут успеть откачать.
В надзорной коллегии люди толковые службу несут, при очередной проверке арестант не отзовется – сразу медиков кликнут. Нет, действовать надо наверняка.
Старуха что-то раздраженно пробормотала себе под нос и продемонстрировала новый пузырек, на этот раз с настоем темно-красного цвета.
– Вот этот препарат очень мягко действует и никаких следов не оставляет. И человек не страдает, наоборот, перед смертью подъем сил чувствует. Для упокоения смертельно больных это снадобье использовали раньше, сейчас мало кто про такое даже слышал.
– И сколько этот подъем сил продлится?
– Когда как, – задумалась ведьма. – От дозировки многое зависит и насколько организм ослаб.
– Организм здоров как бык.
– Тогда часов десять – двенадцать.
– Не пойдет, – вновь забраковал я выбор старухи из опасения, что подозреваемый под воздействием зелья еще чего доброго расколется.
Тогда Ада достала из коробки кожаный мешочек и предложила:
– Споры пахартских грибов, если развести в обычной воде и нанести на одежду или постельное белье, жертва просто не проснется. А где зелье кожи коснется, только легкий синяк проявится, ничего больше.
– Сколько с меня?
Ведьма задумчиво провела кончиком языка по неровным желтым зубам, но сразу опомнилась и через силу улыбнулась:
– Что вы, мастер, я больше не торгую ядами. Так берите.
Я поднялся из-за стола, подошел к ней и, приподняв голову за морщинистый подбородок, заставил посмотреть себе в глаза:
– Точно не торгуешь?
– Нет! – хрипло выдохнула старуха. – Как можно? Мы ведь условились! Десять лет уже как не торгую. Развлечения ради токмо…
– Очень на это надеюсь. – Я отпустил Аду и спрятал мешочек во внутренний карман камзола. – А отвар замечательный, и в самом деле до костей пробрало.
– Рада слышать, рада слышать…
В прихожей я накинул плащ и позвал старика:
– Идем, проводишь.
Мы вышли на задний дворик, и там я спросил ветерана:
– Не ходят к старухе разные личности подозрительные?
– Только соседи, – уверил меня Марк. – Насчет ядов не извольте беспокоиться, не шустрит.
– Смотри, – хмыкнул я, натягивая перчатки. – Узнаю, обоих закопаю, – пообещал и, не дожидаясь ответа, прикрыл за собой скрипнувшую ржавыми петлями калитку. Погрозил старику указательным пальцем и зашагал по переулку, на ходу прикидывая, как, а точнее, с кем, проведу этот вечер.
Слишком уж насыщенной на события выдалась декада, чтобы банально лечь спать. Внутри все так и клокотало. Хотелось расслабиться, сбросить напряжение, хоть на время, но позабыть о делах и заботах.
Идеальный вариант – завалить в постель Берту, но с ней разругались в пух и прах. И что делать?
Я тяжело вздохнул и, разбрызгивая сапогами воду из стылых луж, зашагал по набережной. Но направлялся не домой, не в странноприимный дом и даже не в ближайшее питейное заведение. Сегодня мне и в самом деле требовалось расслабиться…

Трехэтажный особняк с островерхой крышей ютился на узенькой улочке, примыкавшей к проспекту Святого Огюста. Когда-то на этом месте был небольшой сквер с чахлыми кленами, и старожилы относились к возведенному на его месте строению с плохо скрываемой неприязнью. Впрочем, тамошним обитателям не было до соседей никакого дела: были они все как один людьми, закаленными нападками едких театральных критиков, а потому давно уже не обращали внимания на пересуды и кривые взгляды толпы.
Особняк принадлежал королевской опере, и помимо директора, главного режиссера и дирижера нашлось там место и для примы, в гости к которой я и собирался сегодня заглянуть.
Проделать это в обход ночного сторожа было делом нехитрым. Сначала вскарабкался на одно из уцелевших при строительстве деревьев, оттуда перелез на забор, но во двор спрыгивать не стал, а лишь оглядел его и поднялся на карниз второго этажа. Богатая лепнина стен помогла не сверзиться вниз, и, цепляясь за нее озябшими пальцами, я перешел через угол на другую стену и пододвинулся к нужному окну.
А там – постучал.
Какое-то время ничего не происходило, потом темень комнаты развеяли отблески ночника и с той стороны стекла замаячил белый силуэт женской фигуры.
– Себастьян? – донесся удивленный возглас оперной примы.
Инга Лафо сдвинула шпингалеты, распахнула оконную раму и запустила меня внутрь.
– Ты с ума сошел! – рассмеялась она, быстро отступая назад. – Являться в такой час! А если бы я была не одна?
– Но ты ведь одна? – прошептал я, избавляясь от плаща.
– Одна, – подтвердила Инга и, подобрав подол ночной рубашки, выбежала из комнаты. – И совсем неодета!
– Может, оно и к лучшему? – усмехнулся я и кинул плащ на саквояж.
– Я все слышу! – донеслось из комнаты. – Сейчас переоденусь, а ты налей нам пока выпить.
– С превеликим удовольствием.
Избавившись от мокрых сапог, я прошел в гостиную, достал из бара бутылку мной же подаренного «Оражского розового» и наполнил два бокала.
В камине мягко мерцали уголья, ночник создавал таинственный полумрак и, когда Инга появилась из будуара в одном лишь прозрачном пеньюаре, я и думать забыл о недавней ссоре с Бертой. И про нее саму, честно говоря, тоже.
Слаб человек, ох, слаб…
– Инга! – улыбнулся я, протягивая приме бокал с вином. – И ты еще жаловалась, что неодета?
– Забудь. – Певица придвинулась ко мне, прижалась всем телом, поцеловала. Потом слегка отстранилась и вдруг попросила: – Пообещай мне одну вещь…
– Да?
– Если я попрошу, ты очень быстро оденешься и тихонько покинешь меня, как явился – через окно. Хорошо? – И она умоляюще заглянула мне в глаза.
– Твой новый ухажер большой ревнивец? – улыбнулся я, обнимая удивительно стройную для оперной певицы любовницу.
– Тебя же никогда нет рядом…
– И кто этот счастливчик?
– Прости, не могу сказать… – пролепетала Инга.
– А не особа ли это, часом, королевских кровей?
– Себастьян! – охнула певица. – Откуда ты знаешь?
– Знать – моя работа, – рассмеялся я и увлек певицу на диван. – А вот ты, к примеру, знаешь, что кронпринц счастлив в браке?
– Особенно он счастлив в браке после наших встреч, – улыбнулась Инга и вдруг остановила меня: – Подожди!
– Что такое?
– Идем в спальню. Тебя ждет сюрприз!
– У тебя в гостях подружка? – пошутил я.
– Лучше! – Инга выскользнула из моих объятий и, соблазнительно покачивая едва скрытыми полупрозрачной тканью бедрами, подступила к двери. – Ну, ты идешь? – спросила она, изящным движением руки распуская забранную в копну гриву светлых волос.
Я шагнул к певице, та скинула пеньюар и уже совершенно обнаженной скользнула во тьму.
– Помоги мне со свечами! – попросила оттуда.
– А стоит ли?
– Ну, Себастьян! – умоляюще протянула прима. – Будь паинькой…
Я взял ночник и шагнул в спальню, а как шагнул, так и замер, пораженный открывшимся видом.
Да что там пораженный!
Сраженный наповал!
Свет фонаря вырвал из темноты окружившие меня со всех сторон зеркала, и в голове промелькнуло нечто вроде: «Все, теперь точно крышка».
Зеркала! На всех стенах и даже потолке клятые зеркала!
Беса в душу, лучше в волчью яму провалиться!
К счастью, оцепенение долго не продлилось, и я сделал единственное, что оставалось, – задул фонарь, вновь очутившись в полной темноте.
– Себастьян! – раздался обиженный голос примы. – Верни свет немедленно!
– Сейчас, сейчас, – шумно выдохнул я и приложил ладонь к груди, пытаясь унять сердцебиение.
Зеркала – это плохо, из зеркал за нами наблюдает сама Пустота. Себастьян Косарь называл их греховными очами Бездны, и вовсе неспроста – через них бесам ничего не стоит проникнуть в душу человека, а то и утащить его за собой. «Зеркала как греховные очи Бездны» .
И потому, не слушая причитаний певицы, я вышел в гостиную и без сил повалился на диван.
– Ты чего? – выскочила вслед за мной Инга. – Что случилось?!
– Это и был твой сюрприз?
– Да, – подтвердила прима. – Ты против? – удивилась она. – Мне нравится смотреть на себя со стороны, что в этом такого? – И певица провела ладонью от бедра до высокой груди. – Разве мое тело не совершенно?
– Оно совершенно, – согласился я, – но зеркала в спальне – это перебор. Где ты вообще их взяла?
Инга надула губки и присела рядом.
– Ну какая теперь разница, дорогой?
– И все же?
– Владелец стекольной мануфактуры «Муарье и сыновья» без ума от моего голоса. Он решил сделать подарок, разве это плохо?
– Муарье? – повторил я. – Муарье – это хорошо.
Насколько мне было известно, все зеркала этой мануфактуры проходили обязательное освящение, и нечистым дорога в наш мир через них была закрыта.
Вот я и не почувствовал ничего, пока свет не зажег…
– Себастьян! – затормошила меня прима. – Идем же!
Я только головой покачал:
– Мне не нравятся зеркала.
Певица немедленно выскользнула из моих объятий и соблазнительно изогнулась, прислоняясь к дверному косяку.
– Идем, – чарующим голосом произнесла Инга, но не дождалась ответа и тогда сама запалила ночник и отправилась разжигать свечи.
А я так и остался сидеть на диване.
Зеркала пугали – и с этим ничего поделать было нельзя.
– Себастьян! – Инга вернулась в гостиную, присела мне на колени и принялась непонятно зачем сворачивать подобранный с пола пеньюар. – А если завязать тебе глаза? Давай попробуем? А? Просто завязывай глаза и ложись на кровать. Обещаю, ты не пожалеешь…
Я зарылся лицом в ее волосы, тяжело вздохнул и сдался.
– Давай, – выдохнул девушке в ухо.
И, надо сказать, в итоге действительно не пожалел. Совсем даже наоборот.
Но все равно сбежал от певички, лишь только окно спальни подсветили первые лучи восходящего солнца…

2

Утро прошло в хлопотах.
Неотложные дела, непонятная суета. А только освободился – вот уже во дворец ехать пора.
Наряжаться в брата-экзорциста на этот раз не стал. Пусть человеку моего рода деятельности во дворце делать и нечего, но являться в официальном одеянии на прием к его преосвященству – это перебор. Не поймут.
Когда карета остановилась у служебных ворот дворцового комплекса, я выбрался из нее и подошел к уже поджидавшему меня Джеку Пратту.
– Ну, и как у нас дела? – спросил у него.
– Швах, – коротко бросил рыжий пройдоха, заметно осунувшийся и даже постаревший. – Ференц вцепился в караульных, будто клещ, и, что хуже всего, сумел отыскать клерка казначейства.
– Где?
– В собственном пруду. Ему вспороли живот, чтобы не всплыл, и утопили. – Джек закатил глаза и страдальчески протянул: – Святые, ну какие они идиоты! Какие первостатейные идиоты!
Я с его оценкой похитителей был полностью согласен. Если уж собрались все на клерка повесить, так извольте позаботиться о том, чтобы он с концами сгинул.
Утопить жмура в его собственном пруду? Идиоты и есть.
– Ференц уже сообразил, что пентакль намалевали кровью клерка? – спросил я, когда мы прошли через ворота и зашагали к резиденции ордена Изгоняющих.
– Он со мной своими догадками не делится, – нахмурился Джек. – Надеюсь, у тебя выгорит, иначе дело труба.
– Поживем – увидим, – вздохнул я в ответ. – Ты у себя будешь?
– Да. Заходи, как закончишь. Пропуск выпишу.
– Увидимся.
Я прошел за ограду резиденции ордена Изгоняющих, и ее серая громада с островерхими крышами и строгими башенками вдруг нависла надо мной, словно неприступная цитадель.
Сколько раз сюда захаживал – первый раз такое.
Нервы? Они самые.
Первым делом я заглянул к отцу Доминику, тот забрал у меня плащ и шляпу, кликнул служку и велел отвести в приемную его преосвященства. Сам подниматься со мной не стал.
К добру ли худу – не знаю. Но уверенней от этого я себя чувствовать не стал.
Приемная оказалась обставлена подчеркнуто скромно: вдоль стен стулья для посетителей, на голых стенах лишь символ Изначального Света, на полу серый неброский ковер. Из общей картины выбивалось только высоченное мозаичное окно, но, подозреваю, досталось оно его преосвященству в наследство от предшественника.
Кроме меня аудиенции дожидался господин средних лет в мирском платье. Я уселся напротив и задумчиво покрутил на пальце серебряный перстень официала. Тяжесть холодного металла отвлекала своей неправильностью, но одновременно и подбадривала.
У тебя есть полное право здесь находиться, будто нашептывала она.
Верилось в это, впрочем, с большим трудом.
– Нервничаете? – вдруг участливо поинтересовался незнакомый господин.
– Есть такое дело, – сознался я и добавил: – Такая честь!
– Великая честь, да, – кивнул мой собеседник.
Кивнул с совершенно серьезным видом, но явственно прозвучавшая в голосе ирония заставила меня приглядеться к незнакомцу повнимательней. Первое, что бросилось в глаза, – изуродованные артритом кисти и отметина на среднем пальце правой руки, явно оставленная тяжелым кольцом. А точнее – перстнем официала, который сейчас, полагаю, был упрятан в свисавший с шеи бархатный мешочек.
Болезный господин перехватил мой взгляд, привычно погладил узловатыми пальцами темно-багровую ткань мешочка и улыбнулся.
– Первый раз здесь? – спросил он.
– Первый.
– Тогда новые порядки не столь заметны. Раньше тут все было совсем по-другому.
– Мне говорили, да, – осторожно произнес я, начиная подозревать, что этот разговор затеян вовсе неспроста.
– Пребывая в Драгарне, его преосвященство полностью посвятил себя врачеванию душ людских, поэтому от политики и мирских дел шарахается, как бес от ладана, – поведал не на шутку заинтриговавший меня болезный господин. – Для главы Церкви это не так уж и плохо, но орден всегда занимал более активную позицию. – Тяжело опершись на трость, собеседник поднялся на ноги и зашагал на выход размеренной походкой недомогающего человека. – Ну, да вам ли этого не знать, господин Март? – поинтересовался он напоследок и скрылся за дверью.
Я озадаченно потер подбородок и хмыкнул, обдумывая услышанное.
Что намеревался донести до меня своими словами этот странный господин?
Хотел предупредить, что его преосвященство не оценит инициативы?
Но откуда ему вообще стала известна цель моего визита?
И кто он такой?
Еще один официал? Или…
Тут распахнулась внутренняя дверь, и ко мне вышел невысокий монах в сером повседневном одеянии.
– Проходите, – едва слышно произнес он.
Я без промедления повиновался, но, к немалому своему удивлению, оказался вовсе не в апартаментах главы ордена, а всего лишь в следующей приемной. Невзрачный человечек с прилизанными черными волосами уселся за массивный письменный стол и указал на один из придвинутых к нему стульев.
– Присаживайтесь, – разрешил он и, видя мое замешательство, пояснил: – Как секретарь его преосвященства, я был уполномочен рассмотреть ваше прошение.
«Был уполномочен рассмотреть»?
От дурного предчувствия у меня засосало под ложечкой, но я не стал выказывать свою обеспокоенность и молча опустился на стул.
– Во-первых, спешу сообщить, что его преосвященство не видит никаких причин для вмешательства в ход расследования. Мы нисколько не сомневаемся в компетентности дознавателей надзорной коллегии и уверены, что в самом скором времени преступление будет открыто. В случае официального запроса орден готов оказать следователям всемерное содействие, только в этом случае и никак иначе. Это вам ясно?
Секретарь строго взглянул на меня, я кивнул, но потом все же решил отстоять свою точку зрения.
– Проклятые наконечники слишком опасны, если они попадут не в те руки…
– Перестаньте! – шипящим смешком перебил меня секретарь его преосвященства. – Значимость этих артефактов сильно преувеличена.
– Вы полагаете?
– Да, полагаю! Решение принято, никакого вмешательства в расследование не будет! Это первое. – Секретарь откашлялся, сделал глоток воды и откинулся на спинку глубокого кресла. – Во-вторых, должен предостеречь вас от использования статуса официала без особого на то дозволения. Орден ценит оказанные вами услуги, но вместе с тем не может позволить бросать тень на свою репутацию. Это вам ясно?
Я сглотнул подкативший к горлу комок и ответил:
– Да.
– Тогда наша встреча окончена. И, будьте добры, сдайте перстень.
– Что, простите? – не веря собственным ушам, переспросил я.
– Если мы будем нуждаться в ваших услугах, получите его обратно. А сейчас – сдайте!
Стянутый с пальца серебряный перстень звонко цокнул о лакированную столешницу, и я покинул приемную. Уже в коридоре носовым платком вытер покрывшийся испариной лоб и выдохнул беззвучное проклятие.
Бесов коротышка! Отчитал как мальчишку!
Мелькнула мысль вернуться и свернуть ему шею, но я усилием воли заставил умолкнуть заворочавшихся в глубине души бесов.
Подумаешь, перстень! Куда больше волновало самоустранение ордена от поиска похищенных наконечников. Если Ференц Ольтер раскрутит эту историю, Джеку точно не поздоровится, а у меня осталось не так много влиятельных друзей.
Рыжему стоит помочь. Но как?
Я спустился переговорить с отцом Домиником, но тот ситуацию прояснить не смог. Только развел руками и налил подогретого вина.
– Сам ничего не понимаю, – признался монах. – Раньше все было иначе.
– Не то слово, – вздохнул я и, припомнив странного собеседника, спросил: – Кстати, вам не знаком высокий худой господин, страдающий артритом? Темные волосы с сединой, серые глаза, прямой нос с горбинкой. Встретил его в приемной.
Святой отец на миг задумался, потом покачал головой:
– Нет. Не припомню такого.
– Ладно, неважно, – махнул я рукой, допил вино и поднялся с придвинутого к камину табурета. – До встречи.
– Да хранят тебя Святые, Себастьян, – напутствовал меня на прощание отец Доминик.
– Это не повредит, – улыбнулся я и отправился на встречу с Джеком.
Выписать пропуск тот не забыл, поэтому караульные препятствий чинить не стали, но один из «серых сюртуков» все же сопроводил меня до рабочего кабинета Пратта и постучал в дубовую дверь.
– Войдите! – раздалось изнутри, и провожатый отступил в сторону, освобождая проход.
Я переступил через порог, и раскуривавший трубку Джек сразу понял, что известия у меня скверные.
– Не выгорело? – догадался он, выслушал последние известия и откинулся на обитую кожей спинку кресла. Задумчиво подышал на самоцветы многочисленных перстней, потер их об обшлаг камзола, придирчиво оглядел.
– Хреново, – кратко, но емко высказался рыжий и достал из буфета пузатую бутылку абрикосового бренди. Налил мне, плеснул себе. Выпил и, шумно выдохнув, спросил: – Ну и что теперь делать?
– А сам как думаешь? – хмыкнул я. – Если Ольтер разговорит фраера из Пурпурной палаты, а рано или поздно он его разговорит, и выяснит, что тот действовал в сговоре с твоим подчиненным, отправишься далеко и надолго.
– Думаешь, сам этого не понимаю? – прорычал в ответ Джек и с силой хлопнул донцем стакана о столешницу. – Делать-то что теперь?!
Я пригубил бренди, уселся на стул и выложил перед собой полученный от старой знахарки пакетик.
– Что это? – удивился Пратт.
– Отрава, – буднично пояснил я. – Разводишь в воде, капаешь на одежду или постельное белье жертвы, и дело сделано. Только сам не извозись.
– Ты совсем сбрендил, что ли? – подался ко мне Джек. – Ты понимаешь, на что меня толкаешь, Себастьян?
Предложенное решение проблемы мне и самому было не по душе, но другого выхода не оставалось. Чрезвычайная ситуация – чрезвычайные меры.
– С каких это пор ты стал таким чистюлей? – мрачно уставился я на приятеля. – Если вовремя не обрубишь концы, Ольтер тебя сожрет и не поморщится. К тому же речь идет всего лишь о справедливом возмездии, не забывай – именно этот тип угробил твоего человека.
– Который и сам был не без греха. – Пратт задумчиво забарабанил пальцами по столу и спросил: – Уверен, что все было именно так?
– Более чем.
– Ну что ж. – И Джек нерешительно прикоснулся к пакетику с отравой. – Этот мерзавец сам напросился, так?
– Так.
– Но, с другой стороны, не лишимся ли мы единственной ниточки к похитителям? Уберем его – и наконечников уже не найти, верно?
– Не факт, – качнул я головой. – Поверь, зацепок останется еще предостаточно и кое-какие из них придется оборвать, если не хочешь, чтобы они привели прямиком к тебе. Ты ведь не хочешь?
– Не хочу.
– Тогда избавься от свидетеля!
– А что потом?
– Потом? – Я задумался и уточнил: – Куда поместили покойников?
– В морг на площади Трех каналов. А что?
– Надо их осмотреть. Или тебе это неинтересно?
– Я в деле, – без колебаний решил Джек. – Но при чем здесь тела?
– Ты знаешь, никак не могу понять, каким образом похитители достали наконечники из сейфов, вот не сходятся концы с концами и все тут, хоть тресни!
– Есть такое дело, – кивнул Пратт, который не хуже меня знал, что одного-единственного прикосновения проклятого металла достаточно, чтобы выжечь неподготовленному человеку душу.
И каким образом тогда обычный чин Пурпурной палаты и не менее обычный «серый сюртук» провернули эту аферу?
Как им это удалось?
Как?!
– Никаких ведь особенных перчаток или щипцов они в хранилище пронести не могли? – спросил я.
– Нет, – ответил Пратт. – На входе всех обыскивают, слишком много людей в заговор пришлось бы вовлечь.
– Вот и я о том же, – вздохнул я и посоветовал рыжему приятелю: – Ты прячь отраву, прячь – пригодится. – Потом допил бренди и поднялся на ноги. – Ну, едем в морг?
– Едем, – решил Джек и, отбросив сомнения, сунул мешочек за обшлаг камзола.
В морге оказалось ожидаемо мерзко. Пронизывающий до костей холод, тяжелый трупный запах, уходящие в темноту лежанки с накрытыми грязными дерюгами телами. Когда приходишь сюда летом, контраст с уличной жарой кажется просто ужасным, но ты знаешь – стоит только подняться наверх, и могильный холод отступит, перестанет затягиваться вокруг шеи ледяной удавкой.
А сейчас – совсем не уверен. На улице противно, выйдешь из морга, а вместо теплого солнышка колючей снежной крупой по морде.
Джек приложился к фляжке с бренди, утер губы, протянул мне. Я отказываться не стал, хлебнул и почувствовал, как в желудок провалился сгусток жидкого огня.
Хорошо! Только бы не развезло, за время поездки изрядно на грудь приняли. В благих целях, разумеется, – для сугрева и успокоения нервов…
– Эй, уважаемый! – окликнул Пратт дежурного медика и продемонстрировал служебную бляху. – Куда нашего мертвеца поместили? И еще один должен быть – утопленник.
Работник морга оглядел нас с неприкрытым скепсисом, но послать куда подальше важного господина из Охранки не решился и сообщил:
– На леднике они.
– Проводи! – потребовал Пратт. – Давай, давай, шевели копытами!
Медик тяжко вздохнул, достал из каменной ниши фонарь и повел нас по проходу, с непривычки показавшемуся просто бесконечным. Слева лежанки с накрытыми дерюгой телами, справа лежанки с накрытыми дерюгой телами, редкие яркие пятна факелов на стенах, темень, холод, удушающая вонь.
Не выдержав, Джек смочил в бренди свой шейный платок и замотал им лицо; я забрал у него фляжку и попросту хлебнул.
На Лемском поле еще не так воняло. Лето, жара, кругом кучи трупов, сами – по колено в крови и желчи. И ничего – не умер. А здесь что? Обычный морг, делов-то…
Но на леднике проняло и меня. Тела на грязных обломках льда лежали там точь-в-точь как свежевыпотрошенные рыбины на рынке. Тела разные, у одних не хватало конечностей, другие и вовсе были собраны по кускам. Самыми приличными оказалась парочка пахартцев, красовавшихся бурыми макушками снятых скальпов.
– Красота! – пробурчал Джек, забрал у меня фляжку и, оттянув платок, хлебнул бренди. – Ну, а мои где?
– Проходите сюда, – позвал нас за собой медик в дальний угол ледника. Он повесил фонарь на вбитый в стену ржавый крюк и указал на мертвеца в сером сюртуке: – Вот!
– А второй? – напомнил я. – Утопленник?
– Тут, – сдернул служитель морга дерюгу с соседнего тела.
– Вот ничего себе утопленник! – невольно вырвалось у меня. Глотка покойника оказалась рассечена от уха до уха, а живот вспорот, да и в целом нахождение в воде на пользу телу вовсе не пошло.
– И не говори, – согласился со мной Джек, выудил из кармана монету в полкроны и сунул проводившему нас сюда медику. – Иди, дорогу сами найдем.
Служитель морга от вознаграждения отказываться не стал и бесстрашно отправился в обратный путь без оставленного нам фонаря.
Пратт отдал мне фляжку и опустился на корточки рядом с телом подчиненного. Я сделал пару длинных глотков, закрутил серебряный колпачок и спросил:
– Это ведь не ты, Джек?
– Что не я? – удивился тот.
– Не ты все это затеял?
– Странное место для выяснения отношения, не находишь? – хмыкнул Пратт, глядя на меня снизу вверх.
Я прыснул со смеху и вернул ему фляжку.
– Видел бы ты свою физиономию, Джек! Решил небось, будто тут тебе и конец пришел?
– Шутки у тебя, рыжий! – досадливо поморщился Пратт и попросил: – Не пей больше.
– Так это не ты? – уже на полном серьезе повторил я свой вопрос.
– Нет, не я, – ответил Пратт. – Веришь?
– Окажись это ты, жизнь стала бы намного проще.
– И не говори, – согласился со мной Джек и развернулся к мертвецам. – Но раз уж мы прояснили этот вопрос, быть может, займешься осмотром?
– Займусь, не переживай, – хмыкнул я и склонился над клерком, на теле которого помимо перерезанной глотки и вспоротого живота обнаружились лишь глубокие рваные раны, оставленные зубьями кошки. Все ясно – это его из пруда вытаскивали.
Подавив невольную дрожь, я стянул кожаную перчатку и прикоснулся к виску казначейского служителя. Попытался уловить присутствие скверны, но не ощутил ни малейших ее отголосков. После повторил эту процедуру с «серым сюртуком», и вновь безрезультатно.
– Чисты, как слеза младенца, – сообщил я приятелю.
– И о чем это говорит?
– Клерка отправили в Бездну уже мертвым, иначе нечистые растерзали бы его душу в клочья, и я бы почувствовал остаточные следы Скверны. Получается, в деле замешан бесовски сильный чернокнижник – абы кому бездыханное тело из Пустоты не вытянуть.
– Может, их отпели уже? – предположил Джек.
– Думаешь? – засомневался я. – В морге?
– А вдруг?
– Ладно, уточним.
Предположение это показалось крайне неправдоподобным, но в жизни чего только не случается. Если до нас здесь успел побывать священник, его молитва запросто могла очистить наших покойников от Скверны.
Впрочем, неважно. Сейчас меня интересовало нечто совсем другое.
И, достав из-под плаща изогнутый нож, я ухватил кисть мертвого сотрудника Охранки и уверенным движением вспорол рукав его сюртука от запястья и до локтя.
– Ты что делаешь? – удивился Пратт.
– Посвети, – потребовал я и отодрал ткань, открыв жилистое и твердое как камень предплечье. – Дорогая одежка, не находишь? – спросил склонившегося со светильником приятеля.
– Не бедствуем, – не придал Джек особого значения этому замечанию. – Ничего не хочешь объяснить?
Я заголил второе предплечье мертвеца и в неровном свете фонаря принялся разглядывать испещренную татуировками кожу. Темные символы и письмена отчетливо выделялись на мертвенно-бледном теле, но их было столько, что невольно разбежались глаза. Попробуй разберись, нет ли чего лишнего…
– Себастьян! – одернул меня Джек. – Не молчи уже!
Я поднялся на ноги и спросил:
– Эдвард Рох, помнишь такого?
– Рох? – Пратт в задумчивости приложил ко лбу тыльную сторону ладони, но почти сразу протянул: – А-а-а! Тот псих с луком? Мы еще прижали его лет пятнадцать назад? Помню, помню.
– В курсе, что тайная служба привлекла его к сотрудничеству?
– И что с того?
– Большинство Высших на его счету.
У Эдварда Роха был дар – он мог уложить стрелу в мишень из любого возможного положения. Пусть и не в яблочко, а куда придется, но когда цель Высший, а наконечник выкован из проклятого металла, необходимо просто попасть. Он и попадал.
– Стрелял их, да? – озадачился Джек.
– Стрелами с проклятыми наконечниками, – подтвердил я. – А чтобы раньше времени не скопытился от воздействия заточенной в металл Тьмы, мастер-татуировщик Изгоняющих нанес ему на руки специальные символы.
Пратт, который и сам был в наколках от пяток и до шеи, понял намек с полуслова.
– Если хочешь спрятать дерево, спрячь его в лесу, – проворчал он, передал мне фонарь и присел у тела подчиненного. Без какой-либо брезгливости взялся за окостенелую руку покойника и принялся внимательно изучать предплечье. – Свети давай.
Я зашел сбоку и заглянул ему через плечо.
– Ты все наколки по памяти помнишь?
– У меня полный комплект, – пояснил Джек. – У остальных упрощенные вариации, нового ничего быть не должно.
– А тебя от Тьмы не защищали?
– Нет, – буркнул Пратт и попросил: – Будь добр, помолчи, а? Отвлекаешь. – Какое-то время он разглядывал правую руку мертвеца, после изучил левую и покрутил головой, разминая шею.
– Ну, и?
– Отстань! – отмахнулся Джек, закатал рукав и начал сравнивать собственные татуировки с татуировками мертвеца, узор с узором, цитату из Святого писания с такой же цитатой на предплечье покойника. – Точно здесь должны быть? – отвлекся он на мгновенье. – Или придется все тело осматривать?
– Точно здесь, – подтвердил я с уверенностью, которой на деле вовсе не испытывал. – Иначе Тьма сумела бы до него дотянуться.
Джек неопределенно хмыкнул и продолжил сверять наколки, но почти сразу дернул меня за полу плаща:
– Смотри!
– Что такое? – склонился я к мертвецу.
– В гектограмму вписан пентакль, – указал Пратт на одну из татуировок. – Гектограмма у меня есть, пентакля нет. – Он присмотрелся и вскоре отыскал еще парочку отличий. – Вот, непонятная фраза и здесь лишний узор.
– Уверен?
– Да ты сам посмотри! – азартно оскалился Джек. – Сразу же видно, что эти вставки другой татуировщик набивал! Это как с почерком, ошибиться невозможно! – Он провел пальцем по белой коже трупа. – Вот работа штатного татуировщика, а эти дополнения делал уже кто-то чужой! Даже по цвету отличия есть! Не видишь, что ли?
– Вам всегда один и тот же мастер татуировки набивает?
– Да, – подтвердил рыжий. – Нас сразу предупредили, что иначе будут проблемы.
– А тут кто-то свои наколки в чужие вплел? Очень интересно.
– Их бы перерисовать, по идее, надо, – предложил Пратт.
– У меня есть идея получше…
– Отрубить руку? Фи, Себастьян, это моветон!
Я оглядел лежавшие здесь и там расчлененные тела и пожал плечами:
– Тогда рисуй.
– Из меня художник, как из тебя балерина!
– Предлагаешь привлечь к расследованию придворного портретиста?
– Может, лоскут кожи срежем?
– Не обратил внимания, как тело проморожено?
– Ладно. – Джек оправил распоротые рукава покойника и поднялся на ноги. – Если понадобится, по памяти накидаю, а потом можно будет свериться. Только понадобится ли?
– Есть у меня знакомый специалист по этому делу, возможно, он нашего татуировщика знает.
– Уголовник какой-нибудь?
– Лучше. – Я сунул фонарь приятелю, подышал на потерявшие чувствительность пальцы, потер их друг об друга, пытаясь разогнать кровь. – Идем отсюда.
Мы вышли из ледника и отправились в обратный путь, спеша поскорее покинуть царство мертвых и подняться на свежий воздух. Теперь даже промозглый зимний город казался уже не столь неприветливым, как раньше.
Все познается в сравнении, ага…
Заглянув в каморку дежурного медика, я вернул ему фонарь и сообщил, что мы уходим. А после как бы невзначай спросил:
– Да, кстати, а мертвецов не отпевали еще?
– Здесь? – удивился служитель. – Нет, разумеется! Отпевают, когда к похоронам готовят. У нас своя часовня.
– Понятно, – кивнул я, и тут по моргу, отражаясь от каменных стен, прокатился громогласный возглас Джека.
– Господин Ольтер! – пьяно растягивая слова, рявкнул он. – Вас-то мне и надо!
– Что опять случилось, господин Пратт? – вздохнул Ференц, явившийся в морг в сопровождении пары следователей.
– Почему мой человек валяется на леднике, будто какой-то бездомный бродяга? Почему к нему отнеслись без должного уважения? Он отдал свою жизнь нам… за нас, а его бросили на лед, как потрошеную рыбу! Кто за это ответит, спрашиваю я вас?!
– Успокойтесь, Пратт! – брезгливо поморщился толстяк. – Вы пьяны!
– Да я просто в бешенстве! Я буду жаловаться!
– Не стоит горячиться, господин Пратт, – сразу сбавил тон Ольтер. – После завершения следственных мероприятий тело будет передано родственникам для погребения…
– Это возмутительно! Расследование может затянуться на месяцы! И что – ему так все это время и лежать среди бродяг?!
– Хорошо, хорошо, – пошел Ференц на попятную. – Если желаете, можете его забрать.
Накинув на голову капюшон, я незаметно проскользнул на выход и поднялся из подвала на улицу. Там, пританцовывая от холода, дождался приятеля и уже вместе с ним забрался в карету.
– Будет он еще спрашивать, что я в морге делаю, – ухмыльнулся Пратт, свернул крышечку фляжки и опрокинул ее в рот, но та оказалась пуста. – Вот дерьмо! – выругался Джек и предложил: – Завернем в винную лавку?
– Нет, – отказался я, понимая, что с выпивкой стоит повременить. – Едем в переулок Медников.
– К твоему специалисту?
– Да.
– Он нам нальет?
– Определенно, – поежился я и поплотнее запахнул плащ, пытаясь прогнать забравшийся под одежду холодный воздух.
– Отлично! – Обрадованный Джек сдвинул закрывавшую оконце заслонку, велел кучеру ехать в переулок Медников и вновь развалился на сиденье. – Просто замечательно, бесы меня задери!

Дорога заняла не больше четверти часа; на месте мы выгрузились из кареты, разбудили дремавшего в будке у ворот сторожа и прошли в небольшой дворик разделенного на квартиры особняка.
– Неплохо для жулика, – заявил Джек, оглядываясь по сторонам.
Я промолчал. Опьянение понемногу сменялось головной болью, пересохло горло, навалилась непонятная маета.
Распахнув дверь парадного, мы поднялись на третий этаж и толкнулись в мансарду. Дверь оказалась заперта, и тогда потерявший терпение Пратт несколько раз приложился по ней ногой.
– Открывайте, бесы! – рявкнул он.
– Успокойся, – одернул я его. – Сейчас откроют.
– Твой человек, он вообще дома? – нахмурился Джек.
– Дома. Он не любит без особой необходимости выходить на улицу, – сообщил я, и точно – вот уже лязгнул дверной запор.
Выглянувший в коридор мужчина, абсолютно лысый и худой как щепка, смерил меня напряженным взглядом холодных светло-голубых глаз и брезгливо поморщился.
– Судя по запаху мертвечины, ты по делу, – произнес Эдвард Рох, продолжая перегораживать проход.
– Выпить есть? – сбил Пратт его с толку неожиданным вопросом, легко оттер плечом и прошел в мансарду. – Надо срочно выпить! – крикнул он нам уже из прихожей.
– Помнишь Джека? – спросил я нахмурившегося лучника. – Из надзорной коллегии он давно уволился, сейчас служит в Охранке.
– Обязательно надо было его приводить? – сказал Рох. – В таком-то состоянии?
И проскользнули в его голосе нотки, не позволившие счесть эту реплику риторической, поэтому я развел руками.
– Успокойся, Эдвард, – попросил лучника. – Сам понимаешь, мы по делу.
Тот сдался и обреченно махнул рукой:
– Ладно, заходи.
Я дважды просить себя не заставил и прошел в комнату. А там Джек Пратт переходил от одного чучела к другому, с интересом разглядывая экзотических животных.
Пума, леопард, гиена и тростниковый медведь были расставлены по углам просторной студии, крокодил висел под потолком, с полок глядели раскинувшие крылья хищные птицы, а в специальной нише напротив камина замерла жемчужина коллекции – гигантская горилла.
– Занятное увлечение, – покачал Джек головой и спросил у присоединившегося к нам хозяина квартиры: – Охотничьи трофеи?
– Да, – подтвердил тот.
– И чучела сам набивал?
– Сам.
– А это? – указал Пратт на стоявшее в углу копье с многочисленными скальпами. – Тоже сам?
– Тоже, – подтвердил Эдвард, которому приходилось бывать в Пахарте как по линии королевской тайной службы, так и по моим личным просьбам.
– Силен! – восхитился Джек и напомнил: – Так что там с выпивкой?
Рох перевел на меня вопросительный взгляд; я расстегнул плащ и попросил:
– Чего-нибудь согревающего. До костей в морге продрогли.
– Сейчас сделаю, – пообещал лучник и ушел на кухню.
Пратт вновь покачал головой и спросил:
– Он всегда в перчатках ходит?
– Да.
– Жуткий тип.
– Жуткий.
Болезненно-худой, но вместе с тем жилистый и крепкий, будто старое сосновое корневище, Эдвард со своими глубоко запавшими глазами, гладкой лысиной и впалыми, обрамленными короткой шкиперской бородкой щеками нисколько не напоминал того ясноглазого юношу, что в свое время загремел на каторгу из-за случайного в общем-то убийства. Теперь он куда больше походил на одного из тех, кто темной ночью повстречается с вами в глухом переулке, и нужен ему будет вовсе не кошелек.
Я его не боялся, но никогда не забывал, что имею дело с патологическим убийцей.
Джек выразительно уставился на меня, словно вопрошая, какого беса мы сюда притащились; я какое-то время поддерживал эту игру, потом плюнул и принялся изучать до отказа забитый книгами шкаф. Часть полок в нем была отведена трактатам по таксидермии, но большинство томов раскрывали как раз интересующую нас тему.
Раритетные фолианты «Нательная роспись язычников Пахарты» и «Ритуальные шрамы и техники нанесения оных на кожу» соседствовали с пухлыми справочниками надзорной коллегии «Исчерпывающее описание воровских наколок Святых Земель», «Классификация татуировок моряков торгового и военного флотов» и «Неуставные отметки в армиях Стильга и сопредельных государств». Потрепанный трехтомник «Нательные знаки как защита от Скверны» стоял бок о бок с хрестоматийным изданием «Символы Веры как графическое отражение представлений праведников об Изначальном Свете» и стандартным цитатником приходского священника. Снизу пылились изыскания о способах нанесения наколок и долговечности разных типов красок и чернил, рядышком стопками громоздились художественные альбомы, посвященные «светской» татуировке.
Тут же валялось заложенное скальпелем «Всеобъемлющее описание ротных клейм вольных наемников под редакцией профессора медицины Ива Роге», но куда больше меня заинтересовала служебная брошюра норвеймского Святого сыска. Знал бы, что Эдвард заполучил ее в свою библиотеку, давно бы ознакомился.
Жаль, сейчас не до того.
– Ты не уснул там, часом, Себастьян? – окликнул меня Джек, которому не сиделось на месте.
– Нет, – ответил я и обернулся к вернувшемуся в комнату лучнику.
– Пахартский тростниковый ром и зеленый чай, – объявил Рох, выставляя с подноса на стол пару чашек, две пузатые рюмки и керамическую бутыль непривычной округлой формы.
– Отлично! – обрадовался Пратт, разлил выпивку и лихо опрокинул в себя рюмашку.
Я последовал его примеру, и напиток неожиданно резко обжег глотку.
– Еще по одной? – предложил Джек.
– Хватит! – остановил я его и пожевал полоску сушеного мяса, дабы поскорее перебить непривычное послевкусие рома. Потом взял чайную чашку и перешел к столику, на котором были разложены инструменты таксидермиста. – Над чем работаешь?
– Себастьян, ты же пришел по делу, так? – вздохнул Эдвард.
– Слышал, в Пахарте считается невежливым вот так сразу озвучивать тему разговора…
– Мы не в Пахарте! – резонно заметил Рох.
– Как скажешь, – пожал я плечами и попросил: – Будь добр, покажи Джеку свои руки.
– Зачем? – насторожился лучник.
– Очень нужно.
Рох с подозрением глянул на меня, но упорствовать не стал и стянул перчатки. Потом закатал рукава домашней рубахи и повертел в воздухе ладонями.
– Это все?
– Погоди, не мельтеши, – подступил к нему Джек. – Ага, ага, – тихонько пробормотал он себе под нос какое-то время спустя. – Это было и это… – Через пару минут Пратт выпрямился и сообщил мне: – Есть частичное совпадение, но техника совсем другая.
– О чем это вы? – удивился Эдвард Рох.
– Объясни ему, Джек, – попросил я, а сам развалился в кресле у камина и закинул ногу на ногу.
Пратт бросил мне свой плащ, снял камзол, вынул запонки и закатал рукава сорочки. Эдвард поначалу наблюдал за ним без особо интереса, но при виде сложного узора татуировок весь подобрался и уже больше не отрывал взгляда от покрывавших предплечья Джека наколок.
– Интересно, – завороженно пробормотал он. – Мне о таком только в Пахарте слышать доводилось…
– Эй! – прищелкнул пальцами Пратт. – Очнись уже! Не в музее!
– Да, да, – откашлялся Рох, как-то сразу растеряв всю свою невозмутимость. – Так в чем вопрос?
– Вот эти наколки, – выставил Джек вперед согнутые в локтях руки, – набивал мастер-татуировщик ордена Изгоняющих.
– Знакомая техника, – подтвердил Эдвард.
– Одному моему подчиненному кто-то изменил узор, добавив дополнительные элементы. – Пратт взял перо, макнул его в чернильницу и набросал на бумаге упрощенную схему. – Вот смотри, здесь в гектограмму вписали пентакль, рядом пририсовали непонятную загогулину, и чуть выше была фраза, как у тебя на запястье.
– Эта? – уточнил лучник.
– По крайней мере очень похожа, – пригляделся Джек. – Да, точно она.
– Очень интересно, – хмыкнул Рох и спросил напрямую: – Так чего вы от меня хотите?
– Нам нужно отыскать татуировщика.
– Почему бы просто не спросить о нем у этого самого подчиненного? – удивился Эдвард. – Вы очень хорошо умеете расспрашивать, – припомнил он нам былое.
– Мертвеца не разговорить даже мне, – вздохнул я.
– Он мертв? – уставился на меня лучник. – А тело?
– В морге.
– Мне нужно тело.
– Хочешь его осмотреть? – задумался Джек. – Могу устроить.
– Не осмотреть. Я хочу получить его тело.
Пратт уставился на лучника как на умалишенного.
– Совсем сбрендил? – покрутил он пальцем у виска.
– Подожди, Джек, – попросил я. – Эдвард, зачем тебе тело?
– Пополнить коллекцию татуировок, – как нечто само собой разумеющееся выдал Рох, распахнул один из шкафов и вытащил из него огромный альбом.
– Ну-ка стой! – насторожился я, заметив на верхней полке деревянную болванку, на которую была натянута не шляпа, а человеческое лицо. – Это что еще за пакость?
– Трофей из Пахарты, – спокойно ответил Эдвард. – Ты знал, что язычники умеют воровать чужие лица? Снимают их с людей, а они какое-то время остаются живыми.
Меня от не самых приятных воспоминаний аж передернуло.
– Видел подобное, – сообщил лучнику и нахмурился. – Твоя работа?
– Говорю же: трофей, – усмехнулся Рох, закрыл шкаф и переложил альбом на стол. – В последнюю поездку довелось пообщаться с одним языческим жрецом; крайне интересный собеседник был, жаль, умер быстро.
Тут Пратт закончил набивать табаком трубку, спрятал кисет в карман и раздраженно спросил:
– Может, уже делом займемся?
Эдвард пожал плечами и раскрыл альбом.
– Дышите в сторону, – потребовал он. – Сочетание перегара с трупной вонью действует на меня угнетающе.
– Надеюсь, не будешь против, если я закурю? – пыхнул Джек дымом, раскуривая трубку выуженным из камина угольком.
– Не буду, – ответил Рох, перевернул лист тончайшей полупрозрачной бумаги и с гордостью продемонстрировал нам неровный кусок кожи, с вытатуированным на ней синим пауком-сироткой.
– Чижик, отправлен на виселицу в пятнадцать лет за полудюжину доказанных убийств, – сообщил Эдвард и указал на следующий экспонат своей жутковатой коллекции. – Знаменитая пронзенная касатка, такая была у всего офицерского состава печально известной «Черной Ласточки». Это с руки Чарли Бока, боцмана. Его единственного из всей команды захватили живым, когда корабль взяли на абордаж. Правда, ходят слухи, что то последнее плавание пропустил квартермейстер Рон Кельми, но его так и не нашли. Жаль…
Я только улыбнулся, поскольку прекрасно знал человека со сведенной татуировкой в виде пронзенной трезубцем касатки.
Звали его Хмурый.
Рох перевернул следующую страницу, но, прежде чем поведал нам историю очередного клочка кожи, Джек резким движением захлопнул альбом.
– Каждый сходит с ума, как хочет, но какой нам прок отдавать тебе тело? – возмутился он. – Чтобы ты просто пополнил твою коллекцию?!
Эдвард устало вздохнул и глянул на Пратта, как на неразумного ребенка, которому требуется разъяснять элементарные вещи.
– Вы обратились ко мне за помощью? – с явственно различимой издевкой уточнил он. – Дайте мне тело, и я не возьму с вас ни гроша.
– А ты уверен, что сумеешь выяснить имя мастера? – с нескрываемым скепсисом поинтересовался Пратт.
Рох презрительно фыркнул, распахнул ближайший шкаф и начал выкладывать на стол пыльные альбомы чуть меньшего формата, чем первый.
– Здесь, – важно заявил он, – самое полное собрание наколок в Стильге. Копий, разумеется, не надо так на меня смотреть.
– Ах, копий! – протянул Пратт.
– Копий. Но копий точных, с датами и указанием авторства. – Эдвард смахнул пыль с верхней обложки и повторил свое предложение: – Отдаете мне тело, а я нахожу вам татуировщика.
Джек озадаченно глянул на меня; я кивнул.
– Советую согласиться, но в любом случае платить тебе, – напомнил приятелю.
– И много запросишь за свои услуги? – заколебался рыжий пройдоха, всегда отличавшийся известной прижимистостью характера. – Если в деньгах?
– Много, – уверил его лучник.
– А, бес с ним! Так и так в закрытом гробу хоронить! – махнул Джек рукой. – Нечего было с чернокнижниками связываться!
– Если вы правильно описали наколки, они должны скорее защищать от Тьмы, – возразил Эдвард.
– Не умничай, – отшил его Пратт, но сразу опомнился и спросил: – Куда тело привезти?
– В мертвецкую при лечебнице Святой Августины, – сказал Рох. – У меня там небольшая практика.
– Вернешь родственникам в удобоваримом виде, понял? – строго указал ему Джек.
– Не вопрос.
– Результат когда будет? – поинтересовался я.
Эдвард задумчиво потеребил короткую русую бородку, потом решил:
– Сегодня вечером или завтра с утра.
– Сразу пришлешь мне записку, ясно? – влез в разговор Пратт. – Во дворец, понял?
– Понял.
– Вот и отлично. – Я подхватил плащ и спросил: – Джек, ну что, обедать? У меня с утра маковой росинки во рту не было.
– Я пас, – разочаровал меня Пратт, глянув на серебряный хронометр. – На службу пора.
– Как скажешь.
Вслед за приятелем я покинул мансарду и обернулся к провожавшему нас Эдварду:
– Возможно, этим летом у нашего общего знакомого в Пахарте появится для тебя работенка, постарайся отыскать для нее время.
– Обращайся, – кивнул Рох и поморщился: – Мой тебе совет, Себастьян, прими ванну, мертвечиной от тебя несет просто ужасно.
Я только отмахнулся.
Но ванну в итоге все же принял.

3

На следующее утро я проснулся совершенно разбитым. Раскалывалась голова, ломило глаза, першило в горле. Выбираться из-под теплого одеяла не хотелось категорически, но проваляться весь день в кровати нечего было и надеяться. Пришлось вставать, натягивать халат, идти в уборную. Квартира за ночь выстыла, и по коже сразу побежали колючие мурашки.
Умывшись, я оделся, повязал перед зеркалом шейный платок и спустился в ресторацию. Несмотря на неурочное время, рядом тотчас оказался метрдотель.
– Будете завтракать, мастер Себастьян? – поинтересовался он.
– Накройте в кабинете, – решил я и потер колючую щетину на подбородке. – Клаас уже здесь?
– Не появлялся еще.
– Пусть зайдет. И пригласи цирюльника.
– Будет исполнено.
Но спокойно позавтракать не получилось: только избавился от щетины, как сообщили о визите Джека Пратта, который на этот раз пришел не один, а в сопровождении Эдварда Роха.
– Чего вам? – пробурчал я, когда их провели в кабинет.
– Ты просил о помощи, разве нет? – в штыки воспринял мой тон лучник, выставляя к стене непонятно зачем притащенный с собой мольберт.
Впрочем, в своем длинном пальто и шляпе с обвислыми краями он и в самом деле походил на уличного художника. Если не смотреть в глаза, так сразу и не сообразишь, что единственной привычной для него краской является кровь.
– Не обращай внимания, – ухмыльнулся Джек и сцапал с тарелки пирожок. – Наш друг просто не выспался, вот и все. – Он подмигнул мне и спросил: – Ты ведь угостишь нас завтраком, Себастьян?
– Ты вообще никогда не работаешь? – хмуро глянул я в ответ.
– У меня свободный график, – улыбнулся Пратт и без спроса налил себе вина. – Так что насчет завтрака?
Пока персонал поспешно накрывал на еще две персоны, о делах мы не говорили, но, как только остались одни, я сразу поставил вопрос ребром:
– Чего вам надо?
Джек прожевал намазанную маслом булочку, вытер рот салфеткой и укорил меня:
– Ты на редкость недружелюбен сегодня, Себастьян.
– Не испытывай мое терпение, – потребовал я. – Выкладывай!
– Мы нашли его, Себастьян! – рассмеялся безмерно довольный собой Джек. – Эдвард его нашел!
– Да ну? – поморщился я, не особо впечатленный этим известием.
– Покажи ему, Эд, – потребовал Пратт.
Лучник установил мольберт, откинул крышку и отступил, позволяя мне разглядеть фрагмент перерисованной на холст татуировки.
– Это было набито на плече вашего покойника. Красным отмечены вставки, дополняющие основной узор, – пояснил он и достал спрятанную за пазуху книжицу. – А это монография магистра хирургии, профессора королевской медицинской академии Сержа Тегрейна «Основные сложности, возникающие при сведении и ретушировании шрамов, татуировок и врожденных дефектов кожного покрова, с оригинальными иллюстрациями автора». Вот, сам погляди!
Я внимательно изучил заложенный лист, потом сверился с холстом и пришел к выводу, что мастер, дополнивший татуировку «серого сюртука», позаимствовал технику соединения узоров из этой самой монографии.
– Это как искать иголку в стоге сена! – произнес я после недолгих раздумий. – Представляешь, сколько людей имеет доступ к работам профессора? Да одних только студиозусов и за год не проверить!
– Это еще не все. – Эдвард забрал у меня монографию, пролистнул несколько пожелтевших страниц и указал на рисунок, где этап за этапом показывалось преображение похабной наколки в изречение Святого Мартина «Да не убоятся праведники волн морских». – Сравни начертание букв.
– Букв? – озадачился я.
Пригляделся, и действительно – фраза с запястья мертвеца «Да не коснется меня Тьма» была набита ровно такими же заковыристыми буквицами.
– Ну? Видишь теперь? – спросил Джек, обгрызая ножку жареного цыпленка. – Как тебе такое?
Я только головой покачал:
– А вам не приходило в голову, что татуировщик просто скопировал шрифт из монографии этого самого Тегрейна?
– Приходило, – подтвердил Пратт и махнул обглоданной косточкой лучнику: – Обоснуй!
– Начертание слова «Тьма» не приводится ни в этой монографии, ни в других работах профессора, – заявил Эдвард. – Там также не приводится начертание заглавной буквы «Т».
– И что с того? – поторопил я его, чрезвычайно раздраженный неуместной медлительностью.
Рох достал роскошно оформленный анатомический атлас и раскрыл его.
– Сегодня, одевшись подобающим образом, – с усмешкой поведал он, – я посетил академию и упросил расписаться сие светило медицины на моей книге.
Я подошел и внимательно изучил оставленный размашистым почерком автограф.
– На верхнюю черту буквы «Т» внимание обрати, – подсказал Джек.
– Обратил.
Крыть было нечем, буквы оказались идентичны.
Татуировку «серому сюртуку» делал либо сам профессор, либо же ее делали по заказанному у него эскизу. В любом случае, к магистру хирургии Сержу Тегрейну стоило приглядеться повнимательней.
Вот только оно мне надо?
– Джек, можно поговорить с тобой наедине? – попросил я.
– Эдвард, дуй в академию, – тут же распорядился Пратт, – и глаз с профессора не спускай.
Лучник собрал мольберт и, не преминув прихватить со стола пару булочек, покинул кабинет. Я прикрыл за ним дверь и уставился на приятеля.
– Ты что задумал? – спросил у него.
– А разве непонятно? – ухмыльнулся в ответ рыжий пройдоха. – Поговорю с профессором с глазу на глаз. Неофициально, разумеется. Абсолютно неофициально, да, – кивнул он в подтверждение своих слов.
– Зачем? – нахмурился я. – Тебе сейчас надо свою задницу прикрыть, а не в сыщика играть.
– Прикрыл уже. Твой порошок сработал что надо.
– Умер?
– Слизняк из Пурпурной палаты? Утром Святым душу отдал.
Я кивнул, принимая услышанное к сведению, и наполнил миниатюрную фарфоровую чашечку черным кофе.
– Тогда тем более не понимаю, зачем тебе суетиться. Официальный ход делу ты дать не сможешь. Вернуть наконечники – тоже. Его преосвященство в них не заинтересован, на его покровительство рассчитывать не приходится. Так зачем все это, Джек? К чему никому не нужный риск?
– Ничего в этом мире не происходит без причины, Себастьян, – пространно ответил Пратт. – Ты вот знаешь, зачем кому-либо могли понадобиться наконечники?
– Нет.
– И я не знаю. Но они не в частную коллекцию уйдут, ты уж поверь моему чутью. Их используют, и мне даже страшно подумать как.
– А вот мне – так все равно, – хмыкнул я, вместе с тем понимая и озабоченность приятеля.
Для него это настоящая головная боль, над ним словно топор палача завис: если сыщикам надзорной коллегии удастся распутать это преступление, то кто-нибудь из лиходеев неминуемо проговорится о соучастии «серого сюртука». А там и до обвинения в пособничестве недалеко.
– Тебе не может быть все равно, ты – мой друг, – ухмыльнулся Пратт.
– Забудь, – посоветовал я.
– Не могу, – помрачнел Джек. – Я хочу быть уверенным, что никто не начнет болтать, когда дело запахнет жареным. И я должен знать, кто еще из моих людей замешан в этом деле.
– Проведи ревизию татуировок!
– Мозги так легко не проверить, – возразил Пратт. – Сейчас они наконечники умыкнули, а завтра? Не хочется, знаешь ли, от своих ножом в спину получить. Нет, я за эту ниточку буду тянуть, сколько получится…
– Ну удачи тебе, – пожал я плечами.
– Ты мне нужен.
– Бери Эдварда в подмогу.
– Возьму, – согласился Джек. – Но нужен третий. Нужен ты.
Я даже фыркнул от возмущения:
– Ты старичка-профессора втроем пеленать собрался?
– При нем всегда находятся двое охранников и кучер, а в усадьбе еще и сторож, – пояснил Пратт.
– В усадьбе?
– В усадьбе, – подтвердил рыжий пройдоха. – Столичный смрад ему не по нутру, понимаешь, живет в небольшом поселке в получасе езды от города. Но дорога там достаточно оживленная, по пути перехватить не получится.
– Ты понимаешь, что если местные всполошатся, вам не уйти?
– Нам не уйти, Себастьян. Нам, – поправил меня Джек. – Эдвард будет ждать в карете на соседнем пустыре.
– Без меня.
– Ты обещал помочь. У нас сделка, не забыл?
Я подошел к приятелю, встал напротив и предупредил:
– Не расплатишься.
– Мои проблемы.
– Ну-ну.
– Заедем за тобой в шесть вечера, не заставляй нас ждать.
– Проваливай!
Оставшись в одиночестве, я налил себе красного вина, отпил, но будто воды хлебнул – ни вкуса, ни аромата.
Нервы. Это все нервы.
Хоть бы Святые этого упрямца вразумили!

Не вразумили. Как и договаривались, Джек прикатил за мной ровно в шесть.
На улице валил мокрый снег, не видно было ни зги, и выходить из дома не хотелось просто до скрежета зубовного, а уж ввязываться в эту авантюру – так и подавно.
Но для чего тогда еще нужны друзья?
Да и наконечники, опять же…
– Поеду, погрею косточки, – сообщил я помощнику, выходя на улицу.
Клаас Дега последовал за мной на крыльцо и спросил:
– Прислать к термам Ори?
– Нет, меня привезут.
Больше у помощника вопросов не возникло.
У него не возникло, а вот меня от вопросов просто распирало, поэтому, забравшись в карету, я начал выворачивать Джека наизнанку, выпытывая все детали предстоящего мероприятия.
Мероприятия? Да нет, скорее уж налета…
– Шуметь не будем, – попытался успокоить меня Пратт. – Прислуга на вечер уходит во флигель, профессор остается в доме один…
– Он холостяк?
– Вместо женщины у него библиотека, – ответил Джек. – Ночной сторож сидит в будке у ворот, в такую погоду он оттуда и носа не высунет. Отравим собак, приманку я подготовил, заберемся в дом…
– Как?
– Что как?
– Каким образом мы попадем в дом?
– Через подвал. – Пратт зашуршал бумагами и придержал болтавшийся над нашими головами фонарь. – Люк, через который загружают уголь, с другой стороны дома, от будки у ворот его не видно. – И он продолжил излагать свой план.
Я слушал его краем уха и попутно просил Святого Гарольда, покровителя воров и всяческого жулья, не оставить нас сегодня своим вниманием. Не хватало еще только на взломе и попытке похищения уважаемого профессора попасться…

Деревню с ее страдающим бессонницей старичьем и беспокойными шавками объехали стороной. Остановились на краю засыпанного снежком поля, выбрались на обочину разбитой тележными колесами дороги, и Джек указал на терявшуюся в темноте дубовую рощицу.
– Усадьба с той стороны, – сообщил он, стягивая плащ.
Я последовал его примеру, перебросил через плечо ремень сумки с воровским инструментом и попытался в очередной раз переубедить приятеля:
– Представляешь, что будет, если нас прихватят на горячем?
– А представляешь, Ольтер выйдет на профессора и выбьет из него показания?
– Бесы! – раздраженно протянул я, прикрыл низ лица отрезом черной материи и завязал его на затылке.
Пратт натянул на нос шейный платок, взял мешок с отравленной приманкой и несколько раз на пробу взмахнул в воздухе обитой железом дубинкой.
– Готов? – спросил он.
– Погоди. – Я стянул с крыши кареты прочную жердь с перекладинами, взвалил ее на плечо и обернулся к приятелю: – Пошли.
– Давай за мной.
Джек сошел с обочины и начал пробираться через дубраву; путь он выбирал из рук вон плохо, поэтому перекладины то и дело цеплялись за сучья. Всякий раз приходилось останавливаться и высвобождать их, но, к счастью, мучения долго не продлились: кусты вскоре остались позади, а кроны облетевших на зиму дубов зашелестели где-то высоко-высоко над нашими головами. Снега в роще почти не было, под ногами шуршала заиндевелая листва, и в сгустившемся мраке приходилось изо всех сил напрягать глаза, чтобы не запнуться о какое-нибудь поваленное ветром деревце или не сверзиться в промытый весенними ручьями овраг.
Мне было проще, я с темнотой дружил, а вот Джек то и дело чертыхался, оступаясь и треща валежником.
– Держись за мной, – велел я, некоторое время спустя переложил тяжеленную жердь на другое плечо и поволок ее дальше.
Впрочем, жаловаться на предусмотрительность приятеля было грех – каменный забор усадьбы оказался в полтора человеческих роста высотой, да еще и с пиками поверху.
Пока я пристраивал жердь, Пратт развернул прихваченную с собой овчину и поставил ногу на нижнюю перекладину.
– Держи! – прошептал он, неловко влез наверх и укрыл заточенные штыри овечьей шкурой. Потом раскидал куски мяса и сбросил вниз уже пустой мешок.
– Похоже, собак сегодня не выпускали, – сообщил он и перевалился через ограду.
Послышался звук тяжелого падения и приглушенное проклятие; я обреченно вздохнул и вскарабкался на жердь. Устроился на овчине, перетащил шест с перекладинами на другую сторону и только после этого присоединился к приятелю.
– Не шибко будет похоже на обычное ограбление, – предупредил его.
– Плевать, – отозвался Джек и, припадая на левую ногу, заковылял по петлявшей меж яблонь и вишневых кустов садовой дорожке. – Шевелись! Не ровен час, собак спустят…
Вопреки моим опасениям подобраться к усадьбе не составило никого труда. Помогли темень, снегопад и разросшиеся деревья. Куда трудней оказалось попасть в подвал. И не в силу особо сложных запоров – просто замок последний раз отпирали еще осенью, и его механизм от непогоды успел крепко заржаветь. Пришлось даже залить внутрь масло из прихваченного с собой фонаря.
Несколько минут я возился с отмычками, пока наконец не справился с заевшими «собачками» и не снял замок. Потом подышал на озябшие пальцы, на всякий случай смазал ржавые петли люка и, вновь натянув перчатки, взялся за одну из ручек.
– Ну? – обернулся к Джеку.
– Только тихо, – предупредил тот.
Мы напряглись и одновременно, насколько смогли плавно, распахнули створки люка. Прислушались – тишина.
– Пошли! – Джек первым спустился по каменным ступеням и запалил потайной фонарь. Узкая полоска света выхватила из темноты кучу угля, пару лопат и грязное ведро.
Я присоединился к Пратту и на всякий случай прикрыл за нами люк.
– Куда дальше?
– Сюда! – Джек уверенно направился в глубь подвала, и вскоре мы очутились в комнате с высоким сводом потолка и стенами, заставленными многочисленными шкафчиками. Здесь было чисто вымыто, везде царил идеальный порядок, но поразило не это, до глубины души потряс лежавший на длинном столе труп женщины со вскрытой утробой.
Профессор берет работу на дом?
Оригинально…
– Бесов праздник! – тихонько выдохнул Пратт и почесал один из вытатуированных на запястье символов. – Наконечники где-то рядом!
Да я и сам уже ощутил жгучее дуновение Тьмы. Темнота подвала сгустилась до угольной черноты непроглядного мрака, трепетала и дрожала лепестками призрачного пламени.
– Себастьян! – прошипел Джек. – Уснул?
– Нет, – ответил я, стряхивая оцепенение, навеянное близостью проклятого металла.
– Идем!
Оставляя за собой на чисто вымытом полу угольные следы, мы пересекли помещение, отыскали ведущую в дом лестницу, но только начали подниматься по скрипучим ступеням, как Джек резко замер на месте.
– Засов, – прошептал он.
– Что? – не понял я.
Пратт сдернул с лица шейный платок и повернул ко мне белевшее в подвальном сумраке размытым овалом лицо.
– Засов задвинут с этой стороны, – пояснил он.
Я приложил к губам указательный палец и указал на фонарь. Джек немедленно задвинул заслонку и вслед за мной очень медленно и осторожно спустился обратно в подвал. Какое-то время мы стояли, прислушиваясь к тишине, а потом привыкшие к темноте глаза различили неподалеку какое-то неровное сияние.
– Повезло, что ли? – беззвучно выдохнул Пратт и подошел к неплотно затворенной двери. Там он отставил фонарь на пол и посторонился, освобождая мне место.
Я осторожно придвинулся и вздрогнул, когда из комнаты донеслось приглушенное проклятие, будто человек изо всех сил сдерживался, чтобы не заорать в голос.
– Успокойтесь, мой дорогой. Успокойтесь! – прошелестел затем хорошо поставленный баритон. – Это всего лишь неглубокий разрез, а боль, которую вы испытываете, существует лишь в вашем воображении. Тьма коварна, она пытается обмануть, но не беспокойтесь – скоро она признает в вас хозяина, а вы полюбите ее ласки. Пока же – терпение и еще раз терпение. Поверьте, от вас не требуется ничего сверхъестественного! А возможность стать первым истинным посвященным – это признание ваших заслуг перед ложей. Не наказание, но награда. А сейчас замрите!
Послышался новый всхлип-вздох, и Джек воспользовался этим моментом, чтобы приоткрыть едва слышно скрипнувшую дверь. Я первым переступил через порог и бесшумно скользнул за спину упитанному дядечке, который склонился над заголенным по пояс человеком, лежавшим на кушетке.
Сработал безупречно. Хозяин усадьбы даже пикнуть не успел, когда я перехватил его руку с проклятым наконечником, привычным движением зажал уже распахнутый для крика рот и оттащил к выходу.
Я все сделал четко, а вот Джек сплоховал. Поспешив, он налетел на столик с хирургическим инструментом, опрокинул его, и скальпели со звоном разлетелись по всей комнате. Пациент Сержа Тегрейна немедленно уселся на кушетке и во все глаза уставился на нас.
– Пратт?! – на миг просто опешил Карл Готье и вдруг без какого-либо перехода во всю глотку гаркнул: – На помощь! Помо…
Джек не колебался ни мгновения. Стремительно подавшись вперед, он шибанул бывшего коллегу дубинкой по шее, и пронзительный вопль сменился гортанным клекотом. Карл судорожно дернулся и свалился с кушетки.
– Валим отсюда! – надсадно просипел я, выволакивая хозяина усадьбы в коридор.
– Погоди! – остановил меня Пратт и опустился к скорчившемуся на полу Готье с ножом в руке, но тут наверху лязгнула задвинутым засовом дверь.
Кто-то несколько раз дернул за ручку и крикнул:
– Мастер Готье! С вами все в порядке?!
Джек сноровисто пырнул Карла ножом, выпрямился и погрозил профессору окровавленным клинком.
– Где наконечники? – потребовал он ответа.
– Не здесь! – отрезал я и поволок хозяина усадьбы в комнату с распотрошенным трупом.
Наверху раздалась короткая команда: «Ломай!», что-то тяжелое врезалось в дверь, толстые доски затрещали, но выдержали. Пока выдержали.
Джек подхватил фонарь, догнал нас и отвесил профессору новую затрещину:
– Где они, сволочь?!
Вместо ответа Тегрейн вдруг резко подался назад, да так лихо, что едва не исхитрился ткнуть меня зажатым в руке наконечником. Близость Тьмы опалила призрачным пламенем, я крутанулся, и проклятый клинок засел в бедре выложенной на стол покойницы.
– Себастьян! – взвыл Пратт. – Держи его!
До хруста вывернув руку, я обезоружил пленника и толчком в спину отправил к Джеку. Тот церемониться с профессором не стал и ударом в лицо сшиб его с ног. Наклонился, ухватил за ворот и, отложив дубинку, приставил к горлу нож.
– Не скажешь – зарежу! – пообещал он.
– Ящик в шкафу! – сознался Тегрейн.
– Себастьян, проверь! – распорядился Джек и прижал пленника коленом к полу: – Кто еще из Охранки с вами заодно?! – продолжил он допрос.
Из коридора донесся новый удар; не теряя времени, я подскочил к указанному шкафу, распахнул его дверцу и вытащил кованый ящик, украшенный серебряными символами веры. Только откинул массивную крышку, и запертая внутри Извечная Тьма жгучим пламенем опалила мою душу.
Поспешно отпрянув, я вырвал торчавший из мертвенно-бледной плоти покойницы наконечник, кинул его в ящик и поспешно захлопнул крышку. Захлопнул – и в голос взвыл от разрывавшей правое запястье боли.
– Бесы! – орал я. – Бесы! Бесы! Бесы!
– Что такое? – оторвался Джек от пленника.
– Уходим!
Треск досок сменился резкими ударами – в ход явно пошел топор, – и поэтому медлить Джек не стал, он со всего маху засадил клинок в грудь пленника, потом еще раз и еще. Затем швырнул потайной фонарь в дальний угол и под звон разбитого стекла бросился на выход.
Я потянулся к кованому ящику, но неожиданно плечо мертвой хваткой стиснула чья-то пятерня.
Мертвой?! Воистину так!
В меня вцепилась приподнявшаяся со стола мертвая тетка с разрезом от горла и до лобка! Распотрошенная покойница, в остекленелых глазах которой плясали отблески разгоравшегося в подвале пожара!
Что за бесовщина?!
Резким ударом попавшейся под руку дубинки я скинул ее на пол, ухватил увесистый ящик с наконечниками и устремился вслед за Джеком. Взлетев по засыпанной угольной пылью лестнице, мы выскочили из подвала и помчались к оставленной у забора жерди. Дыхание моментально сбилось, тяжеленный ящик оттягивал руки, как тысяча бесов, ветви деревьев так и норовили угодить по лицу, и лишь ожидание неминуемой погони заставляло нестись вперед, не чуя под собой ног.
Джек первым взобрался на забор, принял у меня ящик с наконечниками и только скрылся за оградой, как в кустах послышался хрип рвавшихся по нашим следам волкодавов.
Развернувшись, я перехватил дубинку и, будто в уличной детской игре, со всей силы метнул ее на звук.
Лови!
Раздался короткий взвизг, и выгаданного мгновения как раз хватило, чтобы, стремительно перебирая руками и ногами, взлететь на жердь, перевалиться через накинутую на штыри овчину и рухнуть на другую сторону. Падение отдалось резкой болью в ребрах, но я без промедления вскочил на ноги и бросился вдогонку за несшимся через дубовую рощицу Джеком.
А позади – крики, трели свистков, надсадный лай бесновавшихся за забором псов, зарево охватившего усадьбу пожара!
– Гони! Гони! – заорал Пратт, когда мы закинули трофейный ящик в карету и сами вскочили следом. – Ходу!
Эдвард взмахнул плетью, кони встрепенулись и побежали по дороге, взламывая копытами и колесами схваченную ночным морозцем грязь.
Выбрались? Похоже на то.
– Наконечники все на месте? – спросил Джек, когда кое-как успокоил сбившееся дыхание.
– Одного не хватает, – сообщил я.
– Зараза! – с чувством выругался Пратт.
– Не страшно.
– Вот уж не скажи, – возразил рыжий пройдоха. – Задницей чую, эта железяка еще всплывет.
– Главное, чтобы в усадьбе не осталась.
– Я бы почувствовал.
– Уверен? А то найдут на пепелище, и завертится карусель.
– Да не было там наконечника, точно тебе говорю!
– Дай-то Святые, – вздохнул я и поинтересовался: – Узнал, что за ложа такая у них? Кто в нее вхож?
– Не узнал, – нервно мотнул головой Пратт и расстегнул ворот сорочки. – Не успел. Не до того было…
– Не до того? – уставился я на него.
– Выяснял, кто еще из моих замешан, – пояснил Джек.
– И?
– Клялся, что один только такой урод был…
Я откинулся на спинку сиденья, потом зажал ладонями виски и простонал:
– Ты хоть понимаешь, что мы с тобой только что натворили? Ты, между прочим, собственноручно отправил в Бездну нового главу королевской тайной службы!
– В гробу я его видал! – выругался рыжий. – Зато все концы в воду. А расследование его хозяева наверняка на тормозах спустят. Им огласка ни к чему.
– Его хозяева? А кто они – его хозяева?
Пратт покачал головой и смежил веки.
– Не знаю и знать не хочу, – пробормотал он.
– И не говори, – в кои-то веки согласился я с ним, памятуя о том, что покровителем Карла Готье полагали герцога Арно, сына кронпринца Иоанна, второго человека в очереди на стильгский престол.
Святые упаси это осиное гнездо разворошить!
У меня и без того проблем хватает, новых и даром не надо.
А что надо, так это влить в себя стакан абрикосового бренди и завалиться в постель. И больше – ничего.
Но верно говорят: не стоит смешить Святых своими планами. Той ночью поспать так и не получилось. И причина для этого оказалась серьезней некуда: отец Доминик прислал посыльного с известием об исчезновении Леопольда.
Ну что за жизнь…

Часть третья
«Тихое место»

Месяц Святого Иоанна Грамотея  
Год 989-й от Великого Собора  

1

Мне бывает странно слышать уверения знакомых о том, будто один их день как две капли воды похож на любой другой. Я категорически не понимаю тех, кто печалится, что с ними никогда не происходит ничего интересного и необычного. А больше всего поражают жалобы этих самых господ на свою серую и скучную жизнь.
Так и хочется недоуменно хмыкнуть: грезите о страшных опасностях и удивительных приключениях? Да вы просто больной на голову!
Святые свидетели, я знаю, о чем говорю! В моей жизни было немало серых, унылых и однообразных будней, но никогда, даже в самый спокойный и тихий денек, я до конца не мог быть уверен, что не встречу вечер, болтаясь в петле или истекая кровью из перерезанного от уха до уха горла.
И знаете, жить в ожидании удара в спину – вовсе не столь увлекательно, как может показаться со стороны. На самом деле постоянное напряжение не лучшим образом сказывается на психике даже матерых душегубов. И тогда рука сама собой тянется к стакану или набитой опиумом трубке.
Я не жалуюсь, вовсе нет. Просто судьба жулика, она как кошка – только отпустит и снова когти выпускает.
Какая спокойная и размеренная жизнь, откуда скуке взяться, о чем вы?
Не успел еще проклятые наконечники запрятать, как пришлось Леопольда по всему городу разыскивать. А тот как сквозь землю провалился, сгинул по дороге из дома в семинарию – и следов не найти. Даже непонятно: то ли сам убег, то ли похитили. Ни свидетелей, ни зацепок.
А крайний кто? Правильно – Себастьян Март! Недоглядел, не поговорил, не вразумил. Еще и с Бертой с зимы увидеться не получается; у нее в доме теперь постоянно кто-нибудь из монашеской братии дежурит. Чтоб, если вдруг Леопольд объявится, сразу за химо его и в монастырь, на постриг.
Оно и понятно, у сына Ричарда Йорка скверна  в крови от рождения, как он в возраст войдет, таких дел наворотить сможет – бесам в Бездне тошно станет.
Только вот слишком долго пацана найти не могут, как пить дать, похищение это. То ли из Ланса дотянулись, то ли в Довласе мою давешнюю хитрость раскусили. Да и сам он мог на себя беду накликать, после того как от Берты правду о своем рождении узнал.
Стоило бы о ее самоуправстве отцу Доминику доложить, но не стал, уж простите меня, Святые. Пусть у девчонки характер и не сахар, да только люблю бесовку, не стану ее под монастырь подводить.
А у самого нервы будто струны на лютне бродячего музыканта – мало того что перетянуты, так еще и вразнобой звенят. Ведь если Леопольд не удрал из дому, если его не умыкнула разведка Ланса – сдался он ей! – если не проснулись вдруг родительские чувства у одной ветреной дамочки из окружения великого герцога Довласа, то ситуация много хуже, чем представляется нам сейчас.
Тринадцать лет назад Леопольдом всерьез интересовался Высший. И неспроста – любое порождение Бездны, вселившееся в столь восприимчивое к потустороннему тело, обретет воистину невероятную мощь. Одна только мысль об этом пугала отца Доминика до икоты. Да и меня, честно говоря, тоже.
Простите дурака, Святые, что не поговорил с пацаном, не уберег его.
Простите. И помогите все изменить.

Я поднялся с колен, отряхнул штанины и, кивнув беседовавшему с прихожанами священнику, вышел из молельного дома под ласковое летнее солнышко. Зимняя хмарь давно сгинула, ледяные ветра больше не гнали по Эверю серые свинцовые волны, а с неба на головы прохожим не сыпалась то ледяная крупа, то хлопья мокрого снега, но никакого желания прогуляться по принарядившемуся городу не возникало.
Грязь жилых кварталов, вечная сутолока набережной, вонь припортового района.
Ну и какая может быть неспешная прогулка?
Да и пику в бок получить проще простого, крутились у меня в голове последнее время нехорошие предчувствия. Ничего конкретного, но…
…но в ресторацию я отправился на карете. Так оно спокойней.
Впрочем, неприятности – такая штука, что достанут человека даже в могиле. А еще они ходят стаями.
Стоило только подняться на крыльцо ресторации, как на улицу выскочил взъерошенный Клаас Дега.
– Вас шпик дожидается! – выпалил он, округлив глаза.
Я шумно выдохнул, мысленно досчитал до трех и только тогда спросил:
– Какой еще шпик?
– Из надзорной коллегии! Этот толстый, как его… Ольтер! – припомнил мой перепуганный помощник.
Под ложечкой противно засосало, а во рту пересохло, будто не пил три дня. На миг накатил страх, но я только поморщился и решительно распахнул дверь.
У господина старшего дознавателя на меня ничего нет. Ничего. Вообще.
Да и возникни у толстяка хоть тень подозрения в моей причастности к известным событиям, общаться с ним пришлось бы вовсе не в ресторации, а в застенках надзорной палаты или, того хуже, в пресловутом «Тихом месте». Хотя в этом случае я бы скорее просто сгинул в подвалах бывшей скотобойни, ныне ставшей тюрьмой Пурпурной палаты.
Пройдя в обеденный зал, я спокойно огляделся по сторонам и без особой спешки приблизился к угловому столу, за которым изволил завтракать старший дознаватель надзорной коллегии Ференц Ольтер, тучный и неопрятный дядька, куда более умный и опасный, чем могло показаться на первый взгляд.
– Ну, наконец-то, – без всякой радости протянул он при моем появлении, вытер пухлые пальцы салфеткой, после промокнул жирные губы и поморщился: – Право слово, я уже начал беспокоиться, что придется задержаться здесь до обеда!
– И чем это могло вас обеспокоить? – Я передвинул стул от соседнего стола и уселся на него, навалившись на упертую перед собой в пол трость. – Неужели вам не пришлась по вкусу местная кухня?
– Что вы, мастер Шило, что вы… – Дознаватель кинул салфетку в тарелку, жестом позволил официанту убрать блюдо с обглоданными перепелами и доверительно сообщил: – Просто я решил бороться с тучностью. Больше двигаться, меньше кушать. А застрял бы здесь надолго и точно не справился с соблазном плотно пообедать.
– И что же привело вас сюда, мастер Ольтер?
– Сущие пустяки, – улыбнулся Ференц, буравя меня холодными глазками. – Пусть не покажется это вам смешным, но я заблудился и уповаю, что вы укажете правильное направление…
У меня внутри при этих словах все так и похолодело, но виду я не подал и лишь ослабил накрахмаленный воротник сорочки.
– Выражайтесь яснее, прошу вас, – попросил незваного гостя.
– О! – Дознаватель сделал вид, будто только сейчас сообразил, сколь двусмысленно прозвучали его слова, и всплеснул руками: – Поверьте, мастер Шило, нисколько не хотел сбить вас с толку. К вашим деловым интересам, столь обширным, сколь и противозаконным, мой сегодняшний визит отношения не имеет.
– Как от сердца отлегло, право слово, – хмыкнул я. – Так что вам надо?
Вместо ответа Ольтер вытащил из внутреннего кармана мятый листок и кинул его через стол. Я развернул бумагу и обнаружил на ней портрет незнакомого господина лет сорока. Тогда сложил лист и передвинул его обратно.
– Не знаю такого.
– Оставьте себе, – не притронулся к портрету дознаватель. – Это растратчик. Просадил кучу золота из-за болезненного пристрастия к опиуму и ударился в бега. И, поскольку всем известно, кому принадлежит большая часть нелегальных курилен столицы, я решил, что вы сможете мне помочь.
– Извините за прямоту, но с какой, собственно, стати?
Ольтер вздохнул, будто холм содрогнулся, и устало улыбнулся:
– Разве не очевидно, что мой визит сюда – это выражение уважения? Или полагаете, будто облавы не скажутся на посещаемости ваших заведений самым прискорбным образом? А ведь я очень исполнительный. Не поймаю мерзавца сегодня, буду вынужден прийти с обыском завтра. И послезавтра. Эту декаду, следующую… Мне показалось просто невежливым доставлять вам столько неудобств. – Слова дознавателя под конец просто сочились ядовитым сарказмом. – Так что скажете, мастер Шило?
Я прищелкнул пальцами, а когда издали наблюдавший за разговором Клаас Дега приблизился, указал ему на листок:
– Проверь наши курильни, если найдешь этого господина, незамедлительно сообщи… – Я посмотрел на дознавателя: – Куда сообщить, мастер Ольтер? В контору?
– Буду либо в конторе, либо в сквере Старого Людовика, – сказал толстяк. – Там жарят чудные хлебцы, – добавил он и с брезгливой гримасой отодвинул от себя тарелку. – Не чета вашим…
– Исполняй, – распорядился я. Дега взял со стола листок и поспешил на выход.
Толстяк задумчиво поглядел ему вслед, потом грузно поднялся со стула и улыбнулся:
– Два разумных человека всегда договорятся друг с другом.
– Несомненно, – бесстрастно ответил я и добавил, намеренно не произнося фразу до конца: – Вы давно не появлялись…
Дознаватель поглядел на меня сверху вниз и растянул в неприятной улыбке толстые губы.
– Теперь будем видеться чаще, – пробурчал и отправился восвояси. Оплатить завтрак ему и в голову не пришло.
Я проводил взглядом тучную фигуру и прошел в заднюю комнату, где уже подпирал стену успевший вернуться в ресторацию с черного хода Дега.
– Искать? – помахал он в воздухе сложенным листом.
– Ищи, – подтвердил я. – Если будет при деньгах, выдои и сдай, но в любом случае не позже вечера. А на мели окажется – вызывай толстяка сразу, как найдешь. И ни трубки в долг, понял?
– Понял.
– Поговори с Шарлем Фаре, он посоветует, куда в первую очередь заглянуть.
– Получается, толстяк опять в местном отделении надзорной коллегии обретается?
– Там, – подтвердил я.
Фиаско с розыском похищенных наконечников поставило на карьере мастера Ольтера большой и жирный крест, и теперь старшему дознавателю вновь приходилось самолично рыть носом землю, вместо того чтобы просиживать штаны в уютном служебном кабинете. Якоб Ланье был не из тех, кто прощал подчиненным подобного рода неудачи.
– Какие-то планы на сегодня? – спросил Дега, пряча листок в писарский планшет.
– Нет, – качнул я головой и предупредил: – Съезжу к Майло, к обеду вернусь.
– Понятно, – кивнул помощник и отправился на поиски растратчика.
Я устало помассировал виски, вздохнул и вернулся в обеденный зал. Визит дознавателя оставил после себя на редкость неприятный осадок. И не в откровенном презрении Ольтера дело было – да плевать на толстяка! – нет, душу грыз червячок сомнения: а ну как это был всего лишь пробный шар? Вдруг сыщики надзорной коллегии пронюхали о моей причастности к убийству Готье? Или Ференц ищет возможность выслужиться и решил копнуть под меня по собственной инициативе?
В любом случае с Майло Живицем переговорить не помешает. Если мне шьют дело, законнику с его связями во Дворце правосудия выяснить подробности не составит никакого труда. А даже если и составит – содержание он получает немалое, пусть отрабатывает.
Я вышел на крыльцо ресторации и махнул рукой охранникам, но, как только Гастон ухватил вожжи, из соседнего переулка наперерез карете выехал крытый парусиной фургон.
– Убирай колымагу! – крикнул Ори вознице, тот кивнул и принялся разворачивать тяжеловозов, а потом задний борт фургона вдруг с грохотом распахнулся и наружу высыпали вооруженные дубинками крепкие парни с красными повязками на рукавах.
– Лежать! – заорал один из них. – На землю!
И сразу – пронзительная трель служебного свистка.
В таких случаях все решают мгновения. Мгновения, которые отпущены на принятие правильного решения.
Бежать, бить в ответ или послушно плюхнуться мордой в грязь?
Ошибешься – пропал. Пропал, как и не было.
Угадаешь…
– Брось! – рявкнул я на выхватившего нож Ори и послушно улегся на грязные булыжники мостовой.
Тут же налетели переодетые в штатское сыщики, заломили руки за спину, поволокли из переулка. Опомниться не успел, а меня уже запихнули в неприметную карету с наглухо задернутыми оконцами.
Что за бесовщина?!
– Надеюсь, тебя не слишком помяли? – поинтересовался отец Доминик, свернул с пузатой серебряной фляги крышечку-стаканчик, наполнил ее полынной настойкой и протянул мне: – Выпей вот…
Я влил в себя обжегшую огнем жидкость, мотнул головой, шумно выдохнул и спросил:
– Какого беса, отче?
Что меня не прихватили на чем-то горячем, понял сразу. Орден собственных паршивых овец обычно без всякого шума в дальние монастыри ссылает. А этот спектакль точно на публику рассчитан был…
– Служебная необходимость. – Отец Доминик забрал крышечку и проникновенно заглянул в глаза: – Ты ведь знаешь, что такое служебная необходимость, сын мой?
На кончике языка так и вертелась колкость; не без труда я проглотил ее и спокойно спросил:
– Что будет с моими людьми?
– Тебя не волнует, что будет с тобой?
– Моя судьба в руках Святых, – ответил я, сделал паузу и поморщился: – С этой вашей служебной необходимостью так и так ничего не поделаешь…
– Не злись, Себастьян, у меня просто не было другого выхода, – примирительно произнес куратор. – Мне нужна твоя помощь…
– Так нужна, что решили превратить меня во всеобщее посмешище?
Отец Доминик только вздохнул.
– Извини, но никто не должен усомниться в твоем аресте, – пояснил он.
– А на каком основании, хотелось бы знать, меня вообще задержали?
– Полагаешь, тебя не на чем прижучить? – печально улыбнулся монах. – Это не так, Себастьян. Ты на воле лишь до тех пор, пока никому не мешаешь.
– А конкретней?
– Конкретней? Что ж, если тебе так интересно, я попросил дать ход жалобе некоего Николаса Лаурая на мошенническое завладение его игорным домом.
– Вот засранец! – выругался я, немало раздосадованный тем, что причиной ареста стал банальный поклеп обиженного мошенника.
– Не стоит его винить, жалоба пылилась без движения уже который месяц, а мне просто требовался формальный повод.
– Ладно, ладно. – Я несколько раз вздохнул, привел в порядок мысли и спросил: – Но меня-то вы почему не предупредили?
– Тебя? – хмыкнул отец Доминик. – Чтобы ты озадачил всех своих подельников заданиями на все время своего отсутствия? Думаешь, это никому не показалось бы подозрительным? Люди твоего ранга всегда окружены стукачами и доносчиками.
С этим аргументом было не поспорить. Озадачил бы, непременно озадачил. Слишком много всего происходит, чтобы дела на самотек пускать.
Это и бесило больше всего. У меня своя жизнь, а тут будто кутенка – за шкирку и на помойку.
Но скандала я закатывать, разумеется, не стал и лишь печально вздохнул:
– Рассказывайте уже…
Отец Доминик достал сделанный тюремным художником портрет какого-то прыщавого господина средних лет с плохо зашитой заячьей губой и протянул мне.
– Этот человек вчера ночью бесследно пропал из запертой камеры в «Тихом месте», – поведал монах.
– И? – хмыкнул я, но теперь куда внимательней присмотрелся к наброску, запоминая черты волчьей физиономии беглеца. – Разве так сложно выяснить, кто из надзирателей за последнее время сказочно обогатился? Меня-то зачем понадобилось выдергивать?
– Ты был когда-нибудь в «Тихом месте»? – укоризненно глянул на меня монах.
– Слава Святым, не доводилось.
– Оттуда даже мышь без пропуска не выскользнет. Все на виду, вывести арестанта без ведома пары десятков караульных просто нереально.
– Им могли приказать молчать, – покачал я головой.
– Маловероятно. Хоть один бы да проговорился.
– Тогда какие варианты?
– Подозревают, будто он сбежал через Бездну, – после недолгой заминки сообщил отец Доминик.
– Но вы так не думаете?
– Не думаю, – прямо заявил монах. – Это не вписывается в его образ действий. К тому же в камере не обнаружилось никаких следов перехода в потустороннее.
– А какие могут остаться следы? Достаточно просто выплеснуть кружку воды на пол.
– Тебе – да, – вздохнул отец Доминик. – Понимаешь теперь, почему я решил привлечь к расследованию именно тебя?
– Удивительно, что вам разрешили это сделать, – усмехнулся я. – Секретарь его преосвященства в прошлую нашу встречу прямо заявил, что мне в ордене больше не рады.
Куратор налил себе полынной настойки, выпил и признался:
– В ордене ничего не знают.
– Вот как? – насторожился я.
– Да я бы еще полгода твое участие согласовывал! – взъярился монах, но сразу умерил пыл, только стиснул фляжку, так что побелели пальцы. – Мне в ордене последнее время тоже не особо рады. – Он зажмурился, потом строго глянул на меня и потребовал: – Поэтому отнесись к поручению серьезно! Если добьемся успеха, все изменится. Поверь, Себастьян! Видят Святые, нам просто до зарезу надо отыскать этого молодчика первыми!
– И чем же он так примечателен?
– Ты ведь знаком с трудами преподобного Модеста Оражского, в особенности с его неоконченной работой «Пришествие Извечной Тьмы»?
– Знаком, – подтвердил я. – Что с ней не так?
– Беда в том, что она так и осталась неоконченной. Преподобный не успел ответить на многие поднятые им самим вопросы, а его многочисленные ученики оказались не способны договориться и каждый стал тянуть одеяло на себя. – Отец Доминик с нескрываемым огорчением покачал головой и продолжил: – Некоторые последователи столь извратили идеи преподобного, что от них стало попахивать ересью. Особенно на этом поприще отличился некий юноша, впоследствии прозванный своими бывшими товарищами Сквернословом. Ссылаясь на мнение Модеста Оражского, он заявлял, будто людям из числа наиболее праведных и сильных духом следует принять даруемую Бездной силу и направить ее на борьбу с Извечной Тьмой. «Конец Света близок, грядет последняя битва», – вещал он.
– Так понимаю, юноша плохо кончил?
– Его ослепили, проткнули барабанные перепонки, вырезали язык, зашили рот и, набив камнями брюхо, утопили в море.
– Сурово.
– Времена такие были, – вновь вздохнул монах. – К сожалению, семена посеянной Сквернословом ереси проросли, и уже после смерти у него появились единомышленники. Немногочисленные, но хорошо организованные. Сам знаешь, некоторым людям не дает покоя сила, даруемая Бездной.
– Скверна.
– Скверна, – кивнул отец Доминик. – К настоящим чернокнижникам эту братию вряд ли можно отнести, но так даже хуже. Черное – это черное, белое – это белое, а скверна – это даже не серое, она – как плесень, которая проникает в души людей и превращает их в гниль.
– К делу, пожалуйста, – попросил я и, слегка отодвинув шторку, выглянул в оконце. До «Тихого места» оставалось ехать не больше пяти минут.
– Пропавший арестант, он не чернокнижник. Просто связавшийся с сектантами медик из числа тех бессердечных выродков, для которых что лягушку вскрыть, что человека – разницы никакой.
– Чем же он тогда заинтересовал орден?
– У него длинный послужной список. – И куратор протянул мне пару исписанных убористым почерком листов. – И, хоть по большому счету старые выкрутасы заслуживают лишь петли, он знает имена тех, кому и костра мало.
– Ясно, – кивнул я, по диагонали проглядывая досье.
Родился в вольном городе Юм, выучился на медика и практиковал как хирург, но сбежал, когда одна из прихваченных на воровстве шлюх донесла, что он делает аборты залетевшим девкам. Всерьез его начали искать, когда на заднем дворе случайно откопали несколько расчлененных тел, но вскоре разразилась война с Лансом, и про беглеца вновь забыли. Медик же обосновался в раздираемом войной Руге и прожил там десять лет, прежде чем попал в поле зрения норвеймского Святого сыска. Тогда он сбежал в вольные баронства, уже оттуда перебрался в Акраю, но затеряться в многолюдном городе не сумел.
– Не очень понимаю, как он связан со Сквернословами, – засомневался я, возвращая куратору листы.
– Его изыскания соответствуют интересам секты.
– Какие еще изыскания?
– Последние годы он до срока вынимал новорожденных из чрев рожениц. Сильно раньше срока. И заметь: интересовали его исключительно павшие девки, в душе которых всегда полно Скверны.
– Изучал, как Скверна передается по наследству? – насторожился я.
– Мы подозреваем, что так, – подтвердил мою догадку куратор. – Младенец, находящийся в чреве матери, особенно уязвим для потустороннего. На стадии формирования плода Скверна изменяет не только душу, но и тело.
– Беглец искал пути обретения силы?
– Несомненно, – кивнул отец Доминик и достал матерчатый мешок: – Снимай все ценное.
Я с печальным вздохом вытащил кошель и кинул его в мешок. После избавился от ножей, карманных часов и дорогих запонок, подумал и передал монаху трость со скрытым клинком.
– И все же, чего вы хотите от меня?
– Найди хоть что-нибудь, – потребовал куратор. – Хоть какую-нибудь зацепку. И не волнуйся, через пару дней я вытащу тебя оттуда.
– Почему бы мне не заглянуть в «Тихое место» в образе экзорциста? – спросил я, хватаясь за последнюю соломинку.
– Там сейчас не протолкнуться от моих братьев, – отрезал отец Доминик. – Ищут следы потустороннего воздействия. Им ни слова – понял? Ни при каких обстоятельствах ты не должен себя раскрывать. С недавних пор инициатива у нас наказуема, да ты и сам это знаешь. Ведь знаешь?
– Знаю, – вздохнул я и уточнил: – А какая гарантия, что меня поместят в нужную камеру?
– Она ближайшая свободная.
– Ближайшая?
– Там поймешь, – отмахнулся куратор и в очередной раз напомнил: – Если разберешься в этом деле первым, мы окажемся на коне.
– А если – нет?
– Пути Святых неисповедимы. Не подведи меня, Себастьян.
– Да уж постараюсь, но мне понадобится кое-что взамен.
– И что же?
– Я хочу увидеться с Бертой.
– Нет! – сказал отец Доминик как отрезал.
– Это не обсуждается.
– Это и в самом деле не обсуждается! – чуть ли не прорычал куратор. – Ты не представляешь, каких усилий мне стоило добиться заключения ее под домашний арест! Ее ведь в монастырь отправить собирались! В закрытый монастырь, если тебе это о чем-нибудь говорит. Так что не раскачивай лодку, как бы только хуже не стало.
– Просто подумайте об этом. Хорошо?
– Подумаю, – с печальным вздохом пообещал отец Доминик.
– Вот и замечательно.
Тут карета остановилась у перекрытой воротами арки, и к нам заглянул один из карауливших неприметный с виду особняк гвардейцев. Сыщик с красной повязкой на левом плече протянул ему документы, что-то пояснил и указал кучеру на распахнувшиеся ворота:
– Давай!
Мы проехали в небольшой внутренний дворик, дверца кареты распахнулась, и все тот же сыщик скомандовал:
– Руки за спину! – Отца Доминика он будто вовсе не заметил.
Я выполнил это распоряжение, и запястья немедленно оказались стянуты шершавым шнуром.
– На выход!
Все здесь буквально дышало историей. Не приходилось нисколько напрягать воображение, чтобы представить, как по грязно-красному, будто облитому кровью, граниту идут опальные герцоги, проворовавшиеся вельможи, высокородные убийцы и даже князья Церкви. Идут, чтобы сгинуть без следа, чтобы никто о них больше не услышал.
Это место вовсе неспроста именовалось «тихим».
Сбежать отсюда? Вздор!
Даже если удастся заморочить головы тюремщикам, остаются еще гвардейцы.
– Двигай! – подтолкнул меня в спину сыскарь.
Мы подошли к железной двери, ее немедленно приоткрыли, запуская нас внутрь. И там уже – никаких гвардейцев. Встречали постояльцев трое тюремных охранников, старший смены и подошедший некоторое время спустя надзиратель.
Именно он изучил документы о заключении под стражу и провел меня во внутреннее помещение, где скучали двое громил. Один из них тут же стиснул мое плечо и прогундосил:
– Не создавай проблем, и с тобой все будет хорошо. – После чего уточнил: – Все понял?
– Да, – кивнул я.
Охранник притянул меня к себе и с довольным видом осклабился.
– Еще раз откроешь пасть без разрешения, пожалеешь! – предупредил он. – Усек?
На этот раз я кивнул молча.
– Идемте! – поторопил нас надзиратель и первым зашагал по темному, без единого окошка и светильника коридору.
Мы двинулись следом, и мысленно я сделал себе зарубку: «семь».
В тюрьмах все подчинено строгому распорядку и ничего обычно не меняется. Если принимают нового постояльца семь человек, то и, когда он шествует на выход, видят это по меньшей мере семеро.
Надзиратель и двое охранников, старший смены и трое караульных.
Но стоило только нам пройти в следующее помещение, и мое «как минимум» сразу подскочило до десяти человек: у винтовой лестницы, ведущей в тюремный подвал, дежурили сразу трое тюремщиков. Еще двое обнаружились внизу, итого – дюжина.
Выходит, отец Доминик был абсолютно прав, утверждая, что никто из служителей даже за очень большие деньги не согласится вывести арестанта на волю.
Вскоре мы уперлись в перегородившую коридор решетку; в небольшом закутке на той стороне двое охранников перекидывались в картишки, один из них отвлекся отпереть дверь и вернулся к игре, но стоило нам только повернуть налево, как он немедленно высунулся из караулки и окликнул надзирателя:
– Вы куда?
Тот обернулся и недоуменно приподнял брови:
– Регистрировать, само собой!
– Да они внизу все.
– И комендант?
– Все.
Надзиратель беззвучно выругался и развернул нашу процессию в противоположном направлении.
– Сейчас досмотрим и на постой определим, – сообщил он подчиненным столь обыденно, словно речь шла о выделении комнаты в странноприимном доме, – а потом уже оформим.
– Слетелось стервятников… – пробурчал тогда охранник, явно имея в виду нагрянувших с проверкой следователей надзорной коллегии, чинов главного тюремного департамента и экзорцистов, но развить мысль не успел.
– Нишкни! – шикнул на него напарник, тот самый мрачный тип, что столь доходчиво разъяснил мне здешние порядки. – Не хочешь крайним оказаться, лучше язык за зубами держи.
– Вот-вот, – поддержал его надзиратель.
Мы миновали распахнутую настежь дверь, из которой тянуло подгорелой стряпней, и прошли в небольшую каморку с тремя фонарями под потолком.
– Раздевайся! – велел охранник, быстро развязав мне запястья.
После обязательного в таких случаях досмотра я натянул на себя серую робу и огляделся в поисках обуви взамен изъятых с одеждой сапог.
Не тут-то было!
– На выход! – распорядился тюремщик, когда его коллеги сгрузили мою одежду в деревянный ящик с выжженным на крышке номером камеры.
«Семьдесят четыре». Интересно – та самая?
Дальше пришлось шлепать по холодным каменным плитам босиком. Не самые приятные ощущения, особенно когда стоишь и дожидаешься, пока отопрут очередную дверь.
И кстати – уже шестнадцать.
Когда у спуска на нижние этажи нас встретили еще трое охранников, у меня не оставалось никаких сомнений в том, что арестант удрал из камеры прямиком в Бездну. Вовлекать в заговор девятнадцать человек – смерти подобно, кто-нибудь неминуемо проболтается.

В подвале оказалось странно. Столь странно и страшно, что я как-то сразу позабыл про замерзшие ноги и саднившие запястья.
Стертая ступнями бессчетных арестантов лестница тянулась вокруг бездонного колодца, виток за витком уходя все глубже под землю. Справа – двери камер и редкие факелы, слева – пустота. Никакого ограждения, одна лишь темень провала, одна только бездонная пропасть. У охранников страховочные тросы, а ты оступишься – и полетел…
А еще это было воистину тихое место. Звуки остались где-то наверху, здесь же ничто не нарушало звенящей тишины. Шлепки босых ступней, тяжелое дыхание караульных, крики запертых в камерах арестантов – все без следа тонуло в темном колодце. Даже когда закрываешь ладонями уши, слышишь шум крови, а здесь – ничего!
Понятия не имею, каким образом строителям удалось добиться столь жуткого эффекта, не иначе к планировке темницы приложил руку некий безумный гений. И окажись им сам Святой Огюст, еще до того, как он покончил с мирскими страстями и обрел благодать, – нисколько бы подобному обстоятельству не удивился.
Не этот ли грех он замаливал до конца жизни?
Дело ведь не только в навязчивой, обволакивающей тебя тишине. Нет, во мраке провала схоронилось что-то по-настоящему жуткое. Нечто, вобравшее в себя агонию случайно сорвавшихся вниз бедолаг и предсмертную эйфорию самоубийц, сделавших этот выбор осознанно, апатию на долгие годы запертых в тесных камерах сидельцев и ужас первый раз оказавшихся во тьме и одиночестве людей.
Где-то внизу таилось любовно выпестованное за долгие годы чудовище, имя которому – безнадега .
Это место ничем не отличалось от Пустоты, где никогда ничего не происходило и никогда ничего происходить не будет. Только шагни за край – и ты уже там…
И как-то вдруг накатила уверенность, что беглец никак не мог удрать из «Тихого места» через Бездну. Для любого арестанта этот колодец безмерно глубже, ужасней и реальней Пустоты. Никто здесь не сможет поверить в Бездну столь сильно, чтобы открыть себе дорогу в потустороннее. А рискнешь потянуть за край ширму реальности, тебе же хуже: бездна – вот она, гораздо ближе, чем ты полагал. Колодец затянет твою душу, и уж оттуда не сбежать никому и никогда.
Даже если наш беглец умел открывать путь в Пустоту, он точно никогда не стал бы проворачивать подобный трюк в «Тихом месте». Безумный гений архитектора позаботился об этом многие столетия назад.
Так что же тогда здесь произошло? Куда подевался арестант?
Быть может, его попросту выволокли из камеры и скинули вниз?
Возможно, подобный конец ждет и меня?

Дверь камеры за номером «семьдесят четыре» оказалась распахнута настежь. Не в ожидании нового постояльца, нет – внутри толпились важные господа из надзорной коллегии и главного тюремного департамента, компанию им составляли двое похожих на огородных пугал брата-экзорциста.
И на нас эта публика уставилась с нескрываемым недоумением.
– Это что еще такое?! – взвизгнул бледный и потный комендант «Тихого места».
– Арестант, ваша милость! – отрапортовал надзиратель. – Направлен для помещения под особый надзор!
– Сюда почему?
– Согласно внутреннему распорядку занимается свободная камера с наименьшим номером, ваша милость!
– Они у вас совсем мышей не ловят, любезный, – едко заметил один из экзорцистов.
– Распорядок утвержден… – попытался было оправдаться комендант, но его никто и слушать не стал.
– Вздор! – с ходу отмел этот аргумент чин главного тюремного департамента. – До выяснения всех обстоятельств дела размещение новых заключенных будет приостановлено!
– А с этим что делать?
– Поместите пока в карантин.
Комендант на миг заколебался, но оспаривать приказ вышестоящего начальства не решился и коротко кивнул:
– Исполняйте.
Мы развернулись на выход, но сразу:
– Подождите! – остановил нас один из экзорцистов и предупредил: – Пусть соберутся для опроса все работники ночной смены.
– Их ведь уже опросили? – не сдержал кто-то из тюремного департамента своего удивления.
Чем аргументировал монах намерение опросить служителей по второму кругу, расслышать уже не удалось. Тычком в спину меня отправили в обратный путь.
И я этому обстоятельству был чрезвычайно рад. Находиться в подземелье, всего в шаге от черневшего мраком провала, было просто невмоготу.
А вот бесам возвращение наверх по вкусу не пришлось; они рванулись на волю, и в макушку словно молния ударила. Я сбился с шага и прижал ладонь к сердцу, чувствуя, как по левой стороне грудины растекается холодное онемение. Перед глазами замелькали огни, вдохнуть воздуха толком не получалось, а по жилам вместо крови потекло самое настоящее ледяное пламя.
Я опустился на одно колено и попытался за краткий миг остановки хоть немного перевести дух.
– Этого еще не хватало! – раздраженно фыркнул надзиратель и приказал охранникам: – Хватайте его под руки, орлы, а то куковать здесь замучаемся. Вон как скрючило болезного.
– Поди, когда людей губил, на сердце не жаловался, – нахмурился один из охранников.
Второй и вовсе попросту ткнул меня дубинкой под ребра.
– Ну-ка, быстро встал! Встал, кому сказано! – распаляясь, проорал он, но крик неразличимым шелестом сгинул в бездонном провале колодца. Тогда громила откашлялся и пообещал: – Сейчас как двину!
– Встаю, встаю! – пробормотал я, стремясь расплести свившихся в единый узел нечистых. Скользкие холодные гадины никак не поддавались, но вмиг забились в агонии, стоило только вполголоса зашептать злую молитву, приписываемую Святому Николасу Слепцу. «Полный сборник молитв Николаса Слепца» .
Их до ужаса пугал лютый пламень, снизошедший со страниц ветхого молитвенника, и все бы ничего, да только бесы давно уже сделались частью меня самого, поэтому миг спустя, выламывая суставы, дробя кости и растягивая жилы, накатил огненный вал боли. Подобного не доводилось испытывать даже в застенках Святого сыска; я ощутил себя язычником, с которого содрали кожу с ног до головы, но все же поднялся и шагнул на следующую ступень.
А потом еще на одну и еще. И все это – ни на миг не прекращая рвать собственную душу раскаленными словами молитвы.
– Поздно молиться, Святые отсюда не услышат! – хохотнул охранник. – Шевелись давай! Шевелись!
Я ничего не ответил и продолжил размеренно переставлять ноги.
Слово – шаг, фраза – ступенька.
Слева – ровная каменная кладка и редкие прямоугольники дверей, справа – провал бездонного колодца; лестница никак не кончается, и – тишина. Тишина до звона в ушах, до зубной ломоты. Гаснет стук набоек по стертым камням, умолкает шумное дыхание, стоит лишь ему вырваться из пересохшей глотки. Стук крови в висках и тот едва слышен.
«Тихое место» – по-другому и не назвать.
А Тьма за спиной так и рвет, так и тянет обратно, не желает отпускать новую игрушку. Молитвы ей не страшны, тут только стиснуть зубы и переставлять ноги.
В Бездну создателя этого проклятого места!
В Бездну, будь он хоть трижды Святой!

Пока выбирался из подвала, роба самым натуральным образом промокла от пота. На ногах я еле держался и, когда запихнули в зарешеченную клетушку, сразу без сил повалился на единственные нары и часто-часто задышал, пытаясь отогнать подступающее беспамятство.
А еще решил, что в самой Бездне и вполовину не было столь жутко, как в тюремном подвале.
– Чего это? – удивился один из тюремщиков, без дела слонявшихся по просторному караульному помещению. – Только заселился и уже в карантин?
– Пока постояльца из семьдесят четвертой не найдут, велели никого вниз не отправлять, – буркнул сопровождавший меня надзиратель и спросил: – Ждете?
– Не отпускают чего-то.
– С вами экзорцист беседовать собирается. Велено передать, чтобы всех собрали.
– На кой ляд? – вздохнул караульный, выбрал из прицепленной на пояс связки ключей нужный и запер мою клетушку. – Вот чего нас опрашивать, скажи, а? Беглец мимо пройти никак не мог, нас тут четверо всю ночь дежурили. – Бугай расслышал вырвавшийся у меня смешок и весь подобрался: – Чего лыбишься, доходяга? Поучить тебя?!
– Остынь, – одернул его надзиратель. – Не на людях.
– Вашего постояльца стоит внизу поискать, – заявил я и облизнул пересохшие губы. – Сами, поди, туда и сбросили. А теперь – пропал, убежал! Врите дальше!
Охранники заржали, нервный парень подошел к решетке и шибанул дубинкой по прутьям.
– Ну-ка, пасть захлопни! – рявкнул он. – Умник выискался!
Судя по реакции на мои слова, вниз тюремщики сходили в первую очередь, поэтому от дальнейших подначек я решил воздержаться. Не желая и в самом деле огрести дубинкой, закрыл глаза и принялся восстанавливать в памяти сошествие в рукотворную бездну. А когда припомнил пол камеры за номером семьдесят четыре, то окончательно уверился, что арестант сбежал не через Пустоту.
Пол камеры под сильным углом понижался к отверстию сточной трубы. Если выплеснуть на камни обычную воду, она утечет, задолго до того, как чернокнижник успеет сосредоточиться и шагнуть в Бездну. Более вязкая жидкость, например кровь, разумеется, сгодилась бы и так, но камера не выглядела недавно вымытой, как если бы кто-то из персонала пытался замести следы преступления.
Обычный грязный пол, ничего такого.
Так что же тогда там произошло?
Кто-то вывел арестанта на лестницу и помог ему уйти в Бездну уже оттуда? Нет, слишком рискованно, – по одному вниз никто не спускается, а что знают двое, знает и свинья.
Нет, здесь другое…
От раздумий отвлек озноб. Воздух заметно посвежел, и в сырой от пота робе это ощущалось особенно остро.
Что случилось-то?
Случился сквозняк. Дверь открыли нараспашку, и теперь из зарешеченной вентиляционной трубы над нарами тянуло пронзительным ветерком. Но что открыли – правильно, дышать иначе здесь в скором времени было бы просто нечем.
Помимо двух десятков надзирателей и охранников ночной смены, молчаливых и хмурых, в караульное помещение поднялась и вся следственная группа. Дознаватели перекладывали по задвинутому в угол столу какие-то бумажки, негромко переговаривались и поглядывали на тюремных служителей с нескрываемой неприязнью. Братья-экзорцисты столь откровенных взглядов себе не позволяли, но им просто было не до того. Монахи под своими глухими кожаными плащами, шляпами и полумасками явно обливались потом и, когда обнаружили, что от дыры в потолке зарешеченной клетушки тянет свежим воздухом, сразу переместились поближе.
Мне от такого соседства, надо сказать, спокойней не стало.
А ну как кто признает? Мало ли когда встречались…
Я отвернулся лицом к стене, но долго так пролежать не смог – сгустившееся в камере напряжение кололо в спину холодными призрачными спицами. Тюремщики из ночной смены продолжали подходить, и возникло даже впечатление, будто каждый из них приносит с собой частичку раздражения, по чуть-чуть нагнетая и без того нервозную атмосферу. Но странное дело – вслух при этом своего недовольства никто не выражал.
Чего это они языки проглотили? Неужто вину чувствуют?
– Что-то с ними не так, – негромко произнес один из экзорцистов своему напарнику.
– Брось! – фыркнул монах постарше. – Как только стало известно о побеге, их проверили всех до единого. На них даже морок не наводили, серебряные зеркала ничего не уловили.
Я беззвучно выругался и мысленно отправил в мусорную корзину еще одну из своих гипотез.
– Какие-то они пришибленные, – не согласился молодой экзорцист со своим более опытным коллегой.
– Пришибленные? – усмехнулся умудренный опытом монах. – Помнишь, у наших из-под носа проклятые наконечники увели? Вот они были пришибленные, а у этих просто поджилки трясутся…
– Господа! – произнес стоявший у стола сотрудник главного тюремного департамента. – Перекличка!
Он начал зачитывать имена; охранники отзывались глухим ворчанием. По всему было видно, что расспросы следователей им уже опостылели.
– Больше ночью здесь никого не было? – спросил чиновник, пройдясь по всему списку. – Старший смены, отвечайте!
– Только заключенные, – нахмурился тот. – И господина коменданта с секретарем не хватает.
Следователь вопросительно глянул на экзорцистов, но старший из них качнул головой и под звон серебряных колокольчиков произнес:
– С ними побеседуем отдельно. – Потом монах прошелся по комнате, вглядываясь в хмурые лица собравшихся, и постарался их успокоить: – Полагаю, всех присутствующих интересует, почему вам не дают разойтись по домам. Так вот, никто вас ни в чем предосудительном не подозревает, но бежал не кто-нибудь – бежал чернокнижник! Он мог отвести караулу глаза, мог заставить забыть, что вы его видели…
«Но не мог самостоятельно открыть камеру изнутри», – мысленно произнес я, а вот монах в такие тонкости вникать не стал.
– Разгадка этого преступления кроется в вашей памяти, – веско заявил он. – И моя задача – помочь вам вспомнить. Главное – не бойтесь. Вас не в чем обвинить, вы не могли сопротивляться потустороннему воздействию чернокнижника. Вы – жертвы.
«Память!» – едва не прищелкнул я пальцами, сообразив, куда клонит экзорцист.
Ночную смену просто заставили забыть о том, куда подевался арестант!
Но если так – кто-то вывел его из тюрьмы. Кто-то, обладающий соответствующими полномочиями…
Комендант? Не потому ли он сейчас здесь отсутствует?
– Просто расслабьтесь, – продолжил свои увещевания брат-экзорцист и подал знак напарнику. – Расслабьтесь и не пытайтесь вспомнить, что именно произошло здесь вчерашней ночью. Знание вернется само, не напрягайтесь…
Молодой монах запалил массивное бронзовое кадило и принялся размеренно помахивать им из стороны в сторону. По комнате разошелся густой аромат ладана, а когда легкий лязг цепочки и позвякивание серебряных колокольчиков зазвучали в едином ритме, старший изгоняющий нараспев затянул бесконечную молитву.
Нечистые немедленно отозвались пронзительными воплями, меня скрутила жесткая судорога, на спине вновь выступил пот. Вера экзорциста оказалась сильна, но, по счастью, сейчас он не пытался превозмочь бесов, сейчас монах заставлял людей расслабиться и вспомнить стертые из их памяти воспоминания.
Аромат ладана, звон серебра, тихая, спокойная молитва – будто в молельном доме находишься, только там атмосфера благостно-умиротворяющая, а здесь потусторонним смердит так, словно в Бездну дверь распахнута…
В Бездну?!
Встрепенувшись, я уселся на нарах и во все глаза уставился на тюремных охранников, мрачных, напряженных и ничуть, просто ни на грош действиями брата-экзорциста не успокоенных. Напротив – глядящих на него как на заклятого врага.
Чиновники тюремного департамента и следователи надзорной коллегии наблюдали за происходящим со все возрастающим беспокойством, но одернуть и предупредить монаха не решились.
Не стал суетиться и я. Да и с какой стати?
Каждого из тюремщиков уже проверяли на порчу и бесноватость, каждый из них оказался чист!
И вместе с тем я нутром чуял беду, что-то явно было не так…
Стоп! Оказался чист каждый по отдельности? А всех вместе их до этого момента еще не собирали?
Тут мне припомнилось, что нервозность нарастала по мере того, как в караулке собиралась ночная смена, и я едва удержался от крепкого словца.
Есть! Классический случай «Бесовской мозаики»!
Классический – да, вот только эта разновидность бесноватости встречалась крайне редко, поэтому многие экзорцисты про нее и слыхом не слыхивали. Это я в силу необразованности мудрые трактаты от корки до корки штудировал, а братьев больше к повседневной рутине готовят. Им бы зазубрить то, что в работе пригодится…
Никто из нас не безгрешен, резонно решили проверяющие, не подозревая, что уловили присутствие не скверны, а малой частички беса.
А между тем в отрыве от коллектива бесноватые могли долгие годы оставаться абсолютно нормальными людьми! Нечистый входил в силу, лишь когда все они собирались в одном месте. «Потустороннее как оно есть», раздел «Коллективная одержимость, причины возникновения оной и способы предотвращения», глава «Бесовская мозаика» .
Но тогда что сдерживает беса сейчас, ведь ему молитвы экзорциста, что человеку иголки под ногти? Кто-то накинул на него узду?
Или…
Я вскочил с лавки, собираясь окликнуть молодого монаха, и осекся, припомнив наказ отца Доминика ни в коем случае себя не раскрывать. Осекся – и упустил момент, когда еще можно было хоть что-то изменить. Прежде чем я вновь открыл рот, нечистый пробудился ото сна.
Надо отдать должное пожилому экзорцисту – тот в ситуации разобрался мгновенно.
– Бегите! – гаркнул он следователям и во всю глотку выкрикнул формулу изгнания нечистых.
Ближайших к монаху охранников сшибло с ног ударом невидимого кулака, но остальные рванули прямо по ним, без колебаний затаптывая упавших коллег. Экзорциста в один миг погребла под собой настоящая куча-мала; его напарник стоял дальше и потому успел крутануть зажатую в руке цепочку, да так ловко, что тяжеленное бронзовое кадило шибануло кинувшегося на него тюремщика точно в лоб.
Надзиратель рухнул как подкошенный; монах встретил следующего бесноватого ударом ритуального серпа, вот только серебряный клинок оказался никудышным оружием в рукопашной схватке, и его лезвие лишь бестолково скользнуло по форменной куртке бесноватого.
Тюремщик сцепился с экзорцистом и повалил его на пол. Зазвеневшая колокольцами шляпа откатилась в сторону; экзорцист попытался спихнуть с себя противника, но тот взгромоздился на него, ухватил за грудки и со всего маху приложил затылком о каменный пол. А потом еще и еще!
Вокруг головы совсем молодого еще паренька начала растекаться кровь; бесноватые немедленно потеряли всякий интерес к безжизненному телу и рванули к перевернутому столу, из-за которого продолжали доноситься невнятные крики и шум борьбы. Расправа над следователями тоже много времени не заняла, и вскоре тюремщики безмолвной толпой повалили на выход.
Но покинули караулку не все. Охранник, тот самый, что грозил дубинкой, уже на пороге неожиданно развернулся и подступил к моему зарешеченному закутку. Шумно раздувая крылья носа, он какое-то время обнюхивал свои окровавленные пальцы, а потом вдруг стремительно подался вперед и едва не ухватил меня ловко просунутой меж прутьев рукой.
Глупость несусветная!
Уверен, если б не отравившая сознание человека злоба нечистого, тот никогда бы столь опрометчивого поступка не совершил. Но бесы наслаждаются сильными эмоциями, они любовно пестуют людскую ненависть и подталкивают одержимых на смертоубийство. Именно поэтому бесноватому за счастье удавить даже просто первого встречного, а уж если какой-то жалкий арестант посмел открыть пасть…
Как бы то ни было, своего шанса я не упустил.
Поймал запястье, рывком на себя прижал охранника лицом к решетке и со всего маху врезал ему по горлу. Хрустнула раздробленная гортань, одержимый вырвался, отскочил и попытался вдохнуть воздуха, но лишь засипел и, зажав ладонями шею, повалился на скамью. Глаза его выпучивались все сильнее и сильнее, полыхавшая в них ярость сменилась паникой и осознанием близкого конца.
Но мне-то что с того? Мне он был больше неинтересен.
Я встряхнул сорванное с пояса вертухая кольцо с ключами, просунул руки меж прутьев и принялся вслепую нашаривать замочную скважину, благо бесноватый с каким-то отстраненным отупением наблюдал за моими действиями, ничего при этом не предпринимая. Думаю, из-за перебитого дыхательного горла все силы поработившего его беса уходили теперь на поддержание жизни в смертельно раненном теле.
Первый ключ не подошел, трясущимися руками я выбрал другой, безуспешно опробовал его, затем сунул в скважину следующий, и тот наконец провернулся, отпирая замок. Я распахнул решетку, но только ступил в караульное помещение, как бесноватый соскочил со скамьи и ринулся мне навстречу.
Возиться с ним не стал, просто сложил пальцы в замысловатую фигуру и выдохнул короткую формулу изгнания. Кисть обожгло острой болью, словно со всего маху по стене врезал, а тюремщик отлетел к стене, шибанулся о нее и повалился на пол.
Присев рядом с телом молодого экзорциста, я быстро обшарил его одежду, но, кроме серпа, никаких других инструментов мастерства не обнаружил. В сторону окровавленного месива, оставшегося от следователей и второго монаха, не хотелось даже смотреть, поэтому я лишь позаимствовал у ближайшего тюремщика обтянутую кожей дубинку и двинулся на выход.
Обойдусь как-нибудь…
Обойдусь?!
Сердце гулко бухало, накатил приступ паники, захотелось бежать отсюда куда глядят глаза, но я заставил себя успокоиться и осторожно выглянул за дверь.
Кровавые отметины следов, постепенно тускнея, расходились в разные стороны, и ничего хорошего мне это обстоятельство не сулило. Если нечистый окончательно воссоединился и бесноватые перестали быть каждый сам по себе, нечего и надеяться провести ритуал изгнания. Эта тварь меня сожрет и не подавится даже. А поскольку из тюрьмы одержимым ходу нет, то придется играть с этой сворой в кошки-мышки, надеясь на скорое прибытие экзорцистов.
Та еще надежда, но отсидеться в клетушке не получится при всем желании: если вспомнят, достанут и там. А вспомнят непременно: бесы – существа злопамятные.
К тому же не станет ли тюремный подвал гигантской воронкой, через которую в город прорвется сама Бездна? Ведь нечистому только и надо, что к накопившейся здесь за долгие века мерзости добавить немного свежей крови! Остальное ему вполне по силам…
Бесов праздник!
С дубинкой в одной руке и серебряным серпом в другой я вышел в коридор и, прислушиваясь к звукам далекой схватки, зашагал к выходу из подвала. Попавшаяся вскоре на пути решетка оказалась распахнута настежь, рядом валялось двое бездыханных караульных из новой смены, стены и пол покрывали брызги крови.
Не стоило им коллег запускать, ох, не стоило…
Переступив через изуродованное тело, я осторожно выглянул из-за угла и едва за свою предусмотрительность не поплатился!
Кравшийся по коридору бесноватый резко скакнул вперед, уже в прыжке махнул дубинкой, и пригнуться я успел лишь чудом. Но – успел, и обтянутая кожей палка, на палец разминувшись с макушкой, угодила по каменной кладке и разлетелась в щепки.
Одержимого это нисколько не смутило. Он накинулся, желая вцепиться и повалить на пол; я качнулся ему навстречу, выставляя вперед плечо. Резкий толчок отбросил охранника назад, загнутый кончик серебряного серпа подцепил ногу, и громила со всего маху грохнулся на спину.
Он только-только начал приподниматься на локтях, когда моя дубинка в стремительном движении сверху вниз раздробила его череп, будто гнилой орех.
Хрясть – и готов!
Готов, мать его!
Переведя дух, я заколебался, не позаимствовать ли сапоги мертвеца, но в коридоре все сильнее сквозило Скверной, и, решив не терять времени попусту, я двинулся дальше, как и прежде босиком.
Повсюду на пути мне попадались лишь мертвецы, и только из караульного помещения с лестницей на верхние этажи до сих пор доносились отголоски глухих ударов. В надежде под шумок проскочить наверх я заглянул в дверь и выдохнул беззвучное проклятие: одержимые с безмолвной целеустремленностью муравьев баррикадировали винтовую лестницу скамьями, сломанной мебелью и мертвыми телами.
«И здесь не успел!» – промелькнуло в голове, и вдруг тюремщики разом бросили работу и с леденящей душу синхронностью уставились прямо на меня.
Святые угодники!
Наутек я бросился за миг до того, как сорвались с места ближайшие бесноватые, и поэтому сумел оторваться от них на пару десятков шагов.
Коридор, ступени, узенький переход и снова ступени, а еще ясное осознание того, что вот-вот окажусь заперт в глухом тупике!
Одержимые гнали меня, словно обложенного красными флажками волка, от растворенной в воздухе Скверны встали дыбом волосы, а заточенные в душе бесы заходились в диком восторге, предчувствуя скорое освобождение. Их освобождение и в самом деле было не за горами – долго продолжаться забег по путаным коридорам просто не мог. Ошибусь, сверну не туда – и конец! И даже если не ошибусь, это ничего не изменит, шансов на спасение не было изначально.
Я это прекрасно понимал; поработивший тюремщиков нечистый – нет.
Ему стоило бы просто позволить всему идти своим чередом, но вырвавшаяся из Бездны тварь не устояла перед соблазном загнать меня в угол чуть раньше времени. Одна из дверей неожиданно распахнулась, и наперерез мне кинулся растрепанный писарь с перочинным ножичком в руке.
Я даже с шага не сбился. На бегу всадил острие серебряного серпа в выпученный глаз, оттолкнул бедолагу в сторону и юркнул в приемную, из которой тот выскочил пару мгновений назад.
Только заблокировал дверь ножкой крепко сбитого табурета, и та содрогнулась от мощного удара. Но содрогнулась и содрогнулась – куда сильнее напугал всплеск Скверны за спиной.
Я развернулся и чуть не охнул: на стуле для посетителей рядом с конторкой писаря сидел тюремный священник – пожилой дядечка благочестивой наружности с перехваченным от уха до уха горлом и залитой кровью сутаной.
Но Скверной веяло не от него, Скверной веяло из кабинета коменданта. Я шагнул к святому отцу, вынул из его руки молитвенник – толстенный, с серебряными уголками и накладным изображением символа Изначального Света – и, когда мгновение спустя в приемную ворвался комендант, приложил его увесистым томиком по лицу.
Хлоп!
Бесноватого откинуло обратно, он приложился спиной о край рабочего стола, перекувыркнулся через него и растянулся на полу. Начал ворочаться, но я в один миг оказался рядом и врезал корешком молитвенника по виску.
Хрясть!
Тюремщик, из сломанного носа которого и без того хлестала кровь, уткнулся лицом в пол; я подхватил его под мышки и оттащил в угол комнаты. Там усадил в массивное кресло, поспешно стянул с себя тюремную робу, оторвал рукава и примотал ими запястья пленника к подлокотникам. Поднатужился, затягивая узлы, после уже не столь тщательно закрепил ноги. Теперь не вывернется!
Не вывернется – да, но что дальше?
Грохот из приемной доносился все резче и отчетливей, в ход там явно пошли пожарные топоры, и мне оставалось лишь запереть кабинет и уповать на чудо.
Но на Святых надейся, а сам не плошай – поэтому покорно ожидать своей участи я не стал. Передвинул к двери секретер, для надежности подпер его неподъемным дубовым столом и придумал бы что-нибудь еще, но тут комендант заговорил.
Незнакомые слова врезались кусочками раскаленного металла, прожигали душу насквозь, дурманили сознание, лишали сил. Скверна изливалась из уст тюремщика отравленным источником, и, окажись на моем месте обычный человек, одним бесноватым в комнате стало бы больше.
Но то – обычный.
Скрипнув зубами от терзавшей голову боли, я поднял с пола обрывок робы, подступил к хозяину кабинета и вполсилы приложил его по губам переплетом молитвенника. Голова пленника запрокинулась, тогда запихал в разбитый рот скомканную ткань.
Комендант заткнулся, но толку? Черные, будто залитые смолой глаза неотрывно следили за мной, и страха в них не было вовсе, одно лишь жгучее нетерпение.
Не терпится мне в голову залезть, да? Ну это мы еще посмотрим, кто кого распотрошит…
Кочергой я выудил из камина полено, полил его водой из графина и обугленным концом прочертил вокруг кресла с комендантом одну непрерывную черту. После быстрыми размашистыми движениями набросал на полу и стенах несколько символов веры, аккуратно вывел рядышком пару первых строк молитвы «О противлении Скверне» и с облегчением перевел дух, почувствовав, как начало слабеть давление потустороннего. «Сборник молитв, приписываемых Святому Иоанну Грамотею и его ученикам» .
Теперь не дотянется.
Не дотянется – отлично, но как такое вообще могло произойти? Каким образом благочестивый обыватель сделался вратами в Пустоту, стал проводником Скверны в наш мир? И даже если комендант был закостенелым грешником, что стряслось с остальными тюремщиками? Как нечистый сумел дотянуться до всей ночной смены разом?
Я задумался над этим и понял, что совершенно упустил из виду пропавшего чернокнижника. А ведь вся эта каша заварилась именно из-за него! Так, может, он навел порчу?
Но почему тогда сильней остальных зацепило коменданта? Почему к Бездне прикипела именно его душа, а не надзирателей, которые общались с чернокнижником изо дня в день?
Треск в коридоре стих, и сразу содрогнулась входная дверь кабинета. Особо надеяться на баррикаду не приходилось, и в запасе у меня явно оставались считаные минуты.
Что делать?!
Убивать коменданта бесполезно – вне всякого сомнения, нечистого так просто не остановить. В каждом из тюремщиков эта тварь присутствует лишь частично; придется либо перебить всех, либо изгнать ее в Бездну. Или же…
…заточить в себе.
При одной только мысли об этом болезненно сдавило сердце, но ломящиеся в дверь бесноватые пугали куда больше очередного нечистого в душе. Я отбросил сомнения, решительно ступил в охранный круг, и сразу бессчетными ледяными иголками обожгла кожу Скверна.
Ах! Будто в Бездну провалился!
Виски заломило, из носа закапала кровь, по груди растекся противоестественный холод, но меня уже было не остановить. Я вцепился в лацканы тюремщика, потянул его на себя… и вдруг обратил внимание на замшевые перчатки.
К чему бы это? Какая необходимость находиться в перчатках не на улице, а в рабочем кабинете?
Рывком стянул одну из них и обнаружил, что пальцы бесноватого усеивают гнойники и пятнышки гниющей плоти. Такое впечатление – само тело пыталось исторгнуть из себя некую мерзость.
Вот она, связь с Бездной!
Но почему руки? Почему пальцы?
Чернокнижник с ним за руку поздоровался? Бред!
К тому же в гнойниках обе ладони. Нет, здесь явно что-то другое.
Скорее уж комендант взял в руки какую-то проклятую безделицу, нечто, не вызвавшее у него подозрений.
Но глаза? Почему изменились его глаза?
Это ведь что-то да значит! Возможно, порча проникла в человека именно через глаза, а в руках он держал, допустим…
…письмо?
Точно!
Я прищелкнул пальцами, сорвал с пояса коменданта кошель и, распустив тесемки, высыпал его содержимое на пол. Быстро отобрал две серебряные полукроны и кинул их в камин.
Пусть у меня и нет выпуклых линз освященного серебра, коими экзорцисты пользуются в подобных случаях, но серебро – это всегда серебро. Продержалась бы только дверь…
Пока раскалялись монеты, я провел ладонью перед лицом коменданта, и пальцы немедленно занемели, скованные запредельным холодом Скверны.
Нечистый, даже раскиданный по двум десяткам душ, оказался необычайно силен, совладать с ним мог лишь мастер-экзорцист, а не самоучка вроде меня.
Так помогите мне, Святые! Надели своей праведной яростью Николас Слепец, одари частицей силы Себастьян Косарь! Направьте руку мою и…
…и тут не выдержал засов. Дверь с треском приоткрылась, придвинутый к ней секретер поехал, но сразу замер блокированный массивным столом. Внутрь просунулась исцарапанная рука, зашарила по стене, исчезла, и в ход вновь пошел пожарный топорик…
Враз позабыв про молитву, я натянул перчатки, выудил из камина монеты и воткнул раскаленные серебряные кругляши в черные глаза коменданта!
Взвыло так, что заложило уши. Меня отшвырнуло к противоположной стене, ослепленный комендант задергался, пытаясь высвободиться из пут, но лишь перевернулся вместе с креслом. Я опустился на колени рядом с тюремщиком, из запеченных глазниц которого торчали серебряные полукроны, положил ладонь на его лоб и вырвал нечистого из души, будто с грядки колючий сорняк выдернул.
Вырвал, заточил в себе, но не успокоился на этом и продолжил вытягивать сущность беса из остальных тюремщиков.
Озноб, боль от ожогов, вонь паленой человечины, собственный страх и дикий ужас потерявшего связь с родной стихией нечистого сплелись в единый клубок, и только чудом мне удалось не пропустить в ворохе захлестнувших сознание воспоминаний нужное.
Это была официальная бумага.
Распоряжение, которое проверяли на каждом посту.
То, о чем следовало забыть раз и навсегда.
Документ с синим оттиском королевского герба, жегшего глаза нестерпимым сиянием Тьмы. А внизу – знакомая подпись…
Злоумышленники позаботились, чтобы никто из тюремного персонала не вспомнил ни их, ни чрезвычайного требования о переводе заключенного, вот только морок не просто лишил людей памяти. Противоестественное воздействие запятнало их души, сделало уязвимыми для скопившейся на дне тюремного подвала мерзости. Стало ключом, отпершим дверь в Бездну, породившим «Бесовскую мозаику».
Злой умысел и роковое стечение обстоятельств. Бывает…
Тут я наконец сумел совладать с нечистым и запихнул его к остальным бесам в самый дальний уголок своей души, но только попытался подняться на ноги, как внутри всколыхнулись остатки темной волшбы. Всколыхнулись – и потянули сознание в бездонную яму забытья. Во тьму, пустоту, бездну. Во мрак вечной ночи, поглотившей все воспоминания, предположения и догадки.
Да и меня самого…

2

Очнулся в камере.
Так сначала подумал. Приподнялся на локте, огляделся и понял, что с этим предположением погорячился: пусть окошко под потолком и зарешечено, но слишком уж уютно в полуподвальном помещении, слишком прибрано. Обстановка больше монашескую келью напоминает.
Да с чего бы тюремщикам арестанта к койке приматывать? Заковали бы в кандалы, и вся недолга.
Значит – келья.
Я покопался в памяти, но, после того как вырвал беса из коменданта «Тихого места», в воспоминаниях зияла черная дыра. Да еще зудело некое гаденькое ощущение, будто позабыл нечто чрезвычайно важное.
Но что? Нет предположений. Вообще никаких.
Пустота.

Явились за мной уже под вечер.
Лязгнул замок, распахнулась дверь, и в келью прошли двое монахов в обычных бесформенных балахонах и дылда в кожаном одеянии экзорциста, чья лобастая голова, не скрытая ни полумаской, ни шляпой, поражала неправильностью формы – будто тыкву на шею насадили, а глаза смотрели холодно и остро.
– Очнулся? – спросил каланча, не скрывая неприязни.
Я решил до прояснения своего статуса помалкивать и в ответ только кивнул.
– Развяжите его, – потребовал экзорцист.
Когда монахи выполнили это распоряжение, я уселся на кровати и принялся разминать затекшие руки.
– Одевайся! – с явственным драгарнским акцентом поторопил меня долговязый.
Оставаться голышом не было никакого резона, поэтому я поднялся с койки и через голову натянул на себя серую хламиду, принесенную одним из братьев. Потом затянул ремешки деревянных сандалий и выжидающе глянул на экзорциста.
Дылда указал на дверь:
– Идем!
И я пошел. И не куда-нибудь, а в приемную его преосвященства. Монахи остались за дверью, и в знакомую комнату с расставленными вдоль стен стульями и красочным витражом мы прошли уже вдвоем.
– Жди! – коротко бросил тогда долговязый экзорцист и скрылся в следующем помещении.
Я озадаченно хмыкнул и опустился на стул рядом с худым горбоносым господином в мирском платье. Тем самым – с изувеченными артритом руками.
Вот нисколько не удивился, вновь повстречав его здесь.
– Тяжелый день, господин Март? – улыбнулся он мне, будто старому знакомому.
– И он еще не закончился.
– Беспокоит предстоящий разговор?
– Есть такое дело, – не стал скрывать я своих опасений.
Беспокоит? Еще как! Отца Доминика нигде не видно, непонятный экзорцист этот волком смотрит. Как бы чего не вышло.
Болезный господин положил изуродованную кисть на серебряную рукоять упертой в пол трости и покачал головой.
– Монашеская братия зачастую бывает просто невыносимо занудливой, – поведал он. – Они полагают мирян законченными грешниками, и с этим, к сожалению, ничего поделать нельзя.
– Нельзя, – кивнул я.
– Но когда вдруг начинаешь говорить с ними на одном языке, это здорово сбивает их с толку! – тихонько рассмеялся незнакомец. Оставив в покое трость, он погладил свисавший с шеи бархатный мешочек и вдруг разоткровенничался: – В юности я был беспокойным молодым человеком. Меня даже хотели постричь в монахи, представляете? Слава Святым, я сумел убедить отца-настоятеля не идти на поводу у моей недалекой родни. Всего-то оказалось достаточно вовремя припомнить высказывание Доминика Просветителя, что великое кощунство использовать постриг как наказание, ибо нет большей награды и одновременно ответственности, нежели самостоятельно принять решение об отречении от мирских страстей и присоединении к монашеской братии.
– Настоятель был достойным человеком, – нейтрально заметил я.
– Воистину так.
В этот момент от секретаря его преосвященства выскочил мрачный как туча брат-экзорцист.
– Себастьян Март! – провозгласил он. – Вас ожидают! – А сам нервной дерганой походкой огородного пугала прошествовал на выход и с грохотом захлопнул за собой дверь.
– Идите, идите, – отпустил меня господин с изуродованными артритом руками. – Полагаю, нам еще выпадет шанс поговорить.
Я в этом нисколько не сомневался, но вслух ничего говорить не стал и, лишь кивнув собеседнику на прощанье, отправился на встречу с секретарем его преосвященства.
На этот раз невзрачный человечек и не подумал подняться из-за стола, лишь пригладил ладонью при моем появлении черные волосы и сощурил близорукие глаза.
– День добрый, – поздоровался я, осторожно опускаясь на стул для посетителей.
– Как вы оказались в «Тихом месте», официал Март? – неожиданно строго спросил вдруг секретарь.
Четкого ответа на этот вопрос у меня не было, пришлось выкручиваться и юлить.
– Видите ли, отче, произошло досадное недоразумение, – проникновенно поведал я. – Меня арестовали и бросили за решетку по какому-то совершенно смехотворному навету…
– Довольно осквернять свои уста ложью! – взбесился коротышка. – Отец Доминик просил проявить к вам снисхождение, поэтому немедленно перестаньте паясничать и отвечайте правду!
– Если вам известна правда, зачем эти расспросы?
– Отца Доминика не было в «Тихом месте», – резонно заметил секретарь его преосвященства, пододвинул к себе лист писчей бумаги и макнул перо в чернильницу. – Ну?
– Отец Доминик полагал, будто расследование побега чернокнижника зашло в тупик…
– Грех гордыни помутил разум отца Доминика, – безапелляционно отрезал коротышка и потребовал: – Излагайте!
Я поведал о своих злоключениях в тюрьме, а когда закончил, коротышка раздраженно бросил перо и обвиняюще произнес:
– Вы понимаете, что натворили? Понимаете, что из-за вашего вмешательства мы потеряли всякий шанс отыскать след беглеца?
– А что было делать? – возмутился я. – Дать порвать себя на куски?
– Вы не имели права вмешиваться!
Тут припомнился разговор в приемной, и мне показалось уместным несколько сместить акценты.
– Ситуация требовала незамедлительного вмешательства, отче, – смягчил я голос. – Души людские были в опасности, и лишь изгнание нечистого из коменданта могло спасти их от вечного заточения в Бездне.
Секретарь заколебался, но от своих слов отказываться не стал.
– Спасать души людские – забота экзорцистов! – заявил он.
– Я по-прежнему являюсь официалом ордена Изгоняющих, – напомнил я, – и грех бездействия запятнал бы не только меня, но и весь орден. А своевременное вмешательство спасло никак не менее полутора дюжин душ!
– Их души очистили бы от Скверны и без вас, официал Март!
– Не могу согласиться с вами, отче, – смиренно склонил я голову. – Полагаю, все они приняли бы лютую смерть при штурме тюрьмы. Да и заключенные, пусть они и закостенелые лиходеи, но имеют право на заступничество Святых.
– Ваша позиция ясна и понятна, – подвел секретарь итог нашей беседы. – Но как теперь отыскать беглого чернокнижника? И сколько бед он успеет натворить, прежде чем мы возьмем его след?
– Он как-то воздействовал на коменданта, – промямлил я, пытаясь ухватить бившуюся в голове мысль.
Но тщетно. Стоило только сосредоточиться, и она растворилась подобно утреннему туману, оставив после себя лишь ощущение некоей неправильности…
– И вот как раз коменданта вам спасти не удалось! – укорил меня коротышка.
– Никто не совершенен, отче. И я в том числе.
– С этим сложно спорить! – скривился секретарь. – Новый куратор от вас вовсе не в восторге.
Я встрепенулся:
– Новый куратор? А как же отец Доминик?
Коротышка откинулся на спинку кресла и поджал губы, явно прикидывая, стоит ли продолжать разговор.
– Заинтересованность отца Доминика в поимке беглого чернокнижника была оценена по достоинству, и он получил назначение в Руг. Для проведения дополнительного расследования, – все же сообщил он после недолгих раздумий и добавил: – Ваш новый куратор – отец Вильям. Он сопровождал вас сюда.
Я молча кивнул, переваривая услышанное.
Получил назначение в Руг? В провинцию, раздираемую войной второй десяток лет? Помогите ему Святые…
– И знаете что, официал Март? – Секретарь постучал по столу, привлекая мое внимание, выдержал театральную паузу и продолжил: – Отец Вильям уверен, что вы представляете опасность, и я вынужден с ним согласиться. От вас так и разит Скверной; вы как разносчик чумы, который сам не знает, когда его болезнь поразит окружающих! Если нечистые вырвутся из вашей души на волю, это обернется настоящей катастрофой и непоправимым уроном репутации ордена!
– До сих пор…
– Молчите! – перебил меня коротышка. – Единственным разумным решением для вас является постриг в монахи! Только молитвы спасут вашу бессмертную душу! Лишь уединение в монашеской келье защитит окружающих от Скверны внутри вас! И…
– «Великое кощунство использовать постриг как наказание, ибо нет большей награды и ответственности для человека, нежели самостоятельно принять решение об отречении от мирских страстей и присоединении к монашеской братии», – по памяти процитировал я высказывание Святого Доминика, первый раз услышанное четверть часа назад.
Процитировал, ни на что особо не надеясь, но секретаря его преосвященства оно проняло. Он кисло взглянул на меня и сгладил свое заявление:
– Никто ни к чему вас не принуждает. Я просто прошу прислушаться к голосу разума и позаботиться о спасении собственной души.
– Об этом и в самом деле стоит подумать, – произнес я, с облегчением переводя дух.
– Вот и подумайте! – скорчил секретарь недовольную гримасу и вялым взмахом узкой ладошки дал понять, что аудиенция окончена. – Идите! Отец Вильям обо всем позаботится.
Позаботится? О чем он позаботится?!
В некотором замешательстве я покинул приемную и вышел в коридор к дожидавшимся меня монахам.
– Следуйте за нами, – сразу заявил один из них.
По спине побежали колючие мурашки, но я охватившего меня беспокойства никак не выказал и отправился на встречу с отцом Вильямом.
Экзорцист дожидался меня в небольшой часовенке.
– Просто омерзительно, сколько скверны вмещает ваша душа, – скривился новоявленный куратор, взирая на меня с высоты своего роста. – Никак невозможно официалу ордена показаться в таком состоянии на людях!
– Остаюсь на всенощную? – с печальным вздохом предположил я.
– Именно так! – подтвердил отец Вильям и под звон серебряных колокольцев долгополого кожаного одеяния первым преклонил колени.

До заутрени я еле дотянул. Голову заполонил туман, глаза закрывались сами собой, и все силы уходили лишь на то, чтобы в очередной раз не клюнуть носом. Поясница затекла, колени нестерпимо ломило, но – надо отдать должное затее куратора – душу перестал жечь ледяной огонь Скверны, бесы угомонились, а сознание очистилось от предчувствия грядущих бед и несчастий. Бездна отпустила меня.
Бездна отпустила, отец Вильям – нет.
– Мы еще не закончили, – заявил он, когда я вышел из часовенки, не чувствуя под собой ног.
– Что еще?! – вырвалось у меня на редкость резко и зло.
Долговязый экзорцист ответил не менее жестко:
– Если ордену нужен собственный бешеный пес, ничего не могу с этим поделать. Но я не стану выпускать его к людям, не нацепив намордник!
– Полегче! – потребовал я и стиснул кулаки. – Что за намеки вы себе позволяете?!
– Никаких намеков! – оскалился куратор. – Я не готов нести ответственность ни перед орденом, ни перед Святыми за те мерзости, которые вы способны натворить с помощью своих противоестественных способностей. И намерен положить этому конец!
– И каким образом, интересно знать? – прищурился я и, памятуя о дежурившем в доме Берты экзорцисте, едко поинтересовался: – Монашка ко мне приставите?
– О нет! – буквально выплюнул в ответ отец Вильям. – Если начистоту, будь моя воля, давно бы изолировал от общества не только вас, но и Берту Морянек, эту замаранную Тьмой блудницу! Домашний арест для нее – просто насмешка над правосудием! И когда будет доказано, что она причастна к исчезновению подопечного, этого отродья… этого… этого…
Стоило бы молча выслушать разнос, но не стерпел. Слишком привык вести дела с отбросами, которых держит в узде один лишь страх, слишком привык к уважению, вот и не сдержался.
– Полегче на поворотах, святой отец, – мило улыбнулся я куратору, хотя внутри все так и клокотало от злости. – Пути Святых неисповедимы, и люди порой умирают так… внезапно. Следите за давлением, святой отец. Вы ведь не хотите покинуть этот мир раньше отмеренного свыше срока?
Лицо экзорциста налилось дурной кровью, но он пересилил себя, несколько раз глубоко вздохнул и уже совершенно спокойно уточнил:
– Это угроза?
– Что вы! Это искреннее беспокойство о здоровье непостороннего человека. Вы заботитесь обо мне, я проявляю заботу о вас. Таким образом, мы приносим гармонию в этот несовершенный мир, не так ли?
Отец Вильям лишь презрительно фыркнул и зашагал по коридору.
– Следуйте за мной, официал Март! – потребовал он.
Пришлось повиноваться.
Для начала мы спустились в подвал, оттуда попали в какие-то совсем уж древние катакомбы с неровной кладкой каменных стен и вскоре очутились в каморке с низеньким закопченным потолком и засыпным полом. Раскаленный воздух плыл там и колебался, обжигая жаром, но одетого лишь в шаровары и кожаный фартук кузнеца это нисколько не смущало.
А я так сразу взмок.
– Готово? – с порога спросил отец Вильям, не проходя внутрь.
Мастер кивнул и выложил на верстак собранный из серебряных щитков браслет. Каждую его пластину украшал символ Изначального Света, и я с подозрением уставился на своего новоявленного куратора:
– Это еще что такое?
Ответил не экзорцист, ответил кузнец.
– По мере того как браслет будет наполняться скверной, серебро станет чернеть, – пояснил он и потребовал: – Вашу руку.
– Зачем еще? – облизнул я враз пересохшие губы.
– Либо так, либо в монастырь, – прямо заявил куратор. – И поверьте, у меня есть на то полномочия.
«Отец Вильям обо всем позаботится», – припомнились прощальные слова секретаря его преосвященства, и с тяжелым вздохом я протянул кузнецу руку. Мастер приложил к моему запястью разомкнутый браслет, что-то в нем сдвинул, на миг почудилось, будто серебро потекло, становясь монолитным обручем, и тотчас кожу обжег нестерпимый холод! Бесчисленными колючками он вонзился в кость, стылым онемением растекся по предплечью, потом поднялся выше и заморозил шею.
Раскаленный воздух враз перестал согревать, я рывком высвободился и едва удержался от того, чтобы не сунуть руку в жаровню.
– Сейчас пройдет, – пробасил кузнец.
Я только выругался:
– Чтоб вас! Чтоб вас всех! – И потребовал у куратора объяснений: – Что еще за фокусы?!
– Никаких фокусов, – улыбнулся тот, отступая в глубь коридора. – Экзекуторы сжигают своих оступившихся братьев на костре, мы же даем раскаявшимся грешникам шанс начать новую жизнь. Праведную жизнь, жизнь без прегрешений.
Я подступил к куратору и, задрав голову, прорычал ему в лицо:
– Что делает этот бесов браслет?
Отец Вильям скривился в презрительной гримасе.
– Ничего особенного, просто накапливает скверну и темнеет. Почернеет полностью, и никакие высокие покровители не помешают мне упечь вас, официал Март, в монастырь! – произнес он, не скрывая злорадства. – Сейчас ваша душа чиста, но если не одумаетесь, не встанете на путь истинный добровольно, придется направить вас на него силой! – Экзорцист перевел дух и предупредил: – Скрыться невозможно, теперь мы всегда будем знать, где вы находитесь! А попытаетесь снять браслет самостоятельно… Что ж, хотел бы я на это посмотреть!
Я оценивающе глянул на охватившую запястье серебряную полосу, но истерик закатывать не стал, лишь спросил:
– Где моя одежда?
Отец Вильям явно ожидал от меня совсем другой реакции, пару мгновений он бестолково хлопал ресницами, потом развернулся и зашагал к лестнице.
– Вам все вернут, – на ходу сообщил он. И больше не промолвил ни слова.
Я тоже.
Одежду действительно вернули. Монахи принесли короб с оставленными в «Тихом месте» пожитками, поэтому покинул я резиденцию ордена Изгоняющих не в серой хламиде, а в своем привычном обличье. Правда, без кошеля, ножей, трости и запонок. Их отец Доминик передал на хранение Джеку Пратту.
Но проблемой это не стало, отыскать приятеля удалось без особого труда.
– Ты как? – поинтересовался рыжий, доставая из шкафа мешок с моими вещами и трость.
– Плохо, – честно сознался я. Серебряный браслет холодом давил левое запястье, и это просто выводило из себя.
– Город второй день на ушах стоит, – поведал мне приятель. – Оцепление «Тихого места» до сих пор не сняли, а тебя ведь именно туда поместили, если не ошибаюсь?
Я пропустил вопрос мимо ушей и потребовал:
– Кофе!
– В обмен на рассказ? – прищурился рыжий пройдоха.
– Идет, – согласился я, развалился в гостевом кресле и сразу предупредил: – Но для начала мне понадобится твоя помощь.
– Выкладывай.
– Интересует один из официалов ордена Изгоняющих. Темные волосы с сединой, серые глаза, прямой нос с горбинкой. На вид лет пятидесяти, высокий и худой. Руки изуродованы артритом, ходит с тростью. Был здесь вчера. Вероятно, уроженец Норвейма.
– Заметен полуночный акцент?
– Нет, это просто догадка.
Святой Доминик почитался в Норвейме ничуть не менее Николаса Слепца, и нигде больше, насколько мне было известно, школяров и студиозусов не заставляли заучивать его высказывания наизусть.
Джек Пратт ненадолго задумался, потом покачал головой:
– Не знаю такого. Но если он был здесь вчера, то в журналах регистрации должен остаться номер его перстня.
– Проверишь?
– Не проблема.
– И передай весточку, чтобы за мной прислали карету.
– Сделаю.
Заместитель главы Охранки ненадолго покинул кабинет, а вернулся уже с двумя кружками черного горького кофе. Одну передал мне, другую отставил на фарфоровое блюдечко и уселся напротив.
– Ты рассказывай, рассказывай! – потребовал он и достал кисет с трубкой. – Зря, что ли, на тебя дорогущий пахартский кофе перевожу?
– Крохобор, – пробурчал я, сделал осторожный глоток и поведал о событиях вчерашнего дня, умолчав лишь о своем нынешнем статусе.
Тут в кабинет постучали. Джек поднялся из кресла и, жестом велев мне помалкивать, распахнул дверь. Выслушал подчиненного, вернулся обратно и озадаченно разгладил усы.
– Кроме тебя, никакие официалы ордена вчера через наши посты не проходили, – сообщил он. – И столь приметного господина тоже никто не помнит.
– Как такое может быть?
Пратт прошелся по кабинету и начал загибать пальцы:
– Либо ты что-то напутал… – высказал первое предположение.
– Не напутал.
– Либо его провезли через ворота, как пару раз провозил тебя я, – озвучил Джек следующую догадку и пожал плечами. – Или же он находится внутри дворцового комплекса уже не первый день.
Я допил кофе, поднялся на ноги и выглянул в окно.
– Сможешь навести справки?
– Зачем тебе это?
– Он меня вербовал, – ответил я. – Понимаешь? Сидел в приемной его преосвященства и обрабатывал меня, будто какого-то деревенского простака!
– Уверен?
– Более чем.
Решение не настаивать на постриге в монахи было принято еще до разговора со мной. Недаром отец Вильям вышел от секретаря его преосвященства мрачнее тучи, да и упоминание о неких «высоких покровителях» вырвалось у него явно неспроста. И болезный господин знал об этом заранее, более того, именно он подсказал, как разрешить ситуацию, не потеряв лица.
– Хорошо, – вздохнул Пратт. – Если что-нибудь разузнаю, сообщу.
– Больше ничего не хочешь мне сказать? – многозначительно произнес я.
– По-прежнему тишина, – ответил Джек, сразу сообразив, что речь идет о подзабытом уже похищении наконечников. – Последний… инструмент  нигде так и не всплыл, меня никто не дергает, так что нет никаких причин для беспокойства.
– Дай-то Святые, – вздохнул я, отошел к двери и уже оттуда спросил: – Да, кстати, не в курсе, кто отвечал за строительство «Тихого места»?
– Огюст Зодчий, – без запинки ответил Джек. – Как раз перед тем как удариться в религию и переключиться на молельные дома и монастыри.
Огюст Зодчий? Вот уж нисколько не удивлен…

Выйдя за ворота дворцового комплекса, я сразу заметил маячившего на соседнем перекрестке Клааса, но только двинулся к нему, как проезжавшая мимо карета без гербов и гильдейских знаков на дверцах замедлила свой ход, и в окошко выглянуло знакомое худощавое лицо.
– Господин Март! – окликнул меня болезный господин и улыбнулся: – Рад видеть, что с вами все в порядке!
– Более-менее, – вздохнул я в ответ. – Более или менее.
– Но вы ведь еще с нами?
– С этим не поспоришь.
– Думаю, вам просто необходимо сейчас пропустить кружку-другую холодного пива, – посоветовал болезный господин. – Здесь за углом, есть чудное заведение – «Хромой циркач». Одолеет меланхолия или просто дурное настроение, загляните туда, уверяю – все проблемы как рукой снимет…
– Непременно загляну, – кивнул я, прекрасно поняв невысказанный напрямую намек.
«Хромой циркач»? Что ж, буду иметь в виду…
Вербовщик, – а теперь в этом сомнений не осталось ни малейших, – укатил, я печально вздохнул и зашагал к помощнику, который решил возле дворца лишний раз не светиться и велел загнать карету в ближайший переулок. И правильно сделал – еще не хватало, чтобы парней за праздношатание в околоток загребли.
Стоило только подойти к карете, как встревоженный Дега накинулся с расспросами, но мне было не до него.
– Не сейчас, – отмахнулся я от помощника и приказал сидевшему на козлах Гастону: – Давай к законникам.
– К законникам? – удивился Клаас.
– Надо с Майло переговорить, – буркнул я, развалился на сиденье и прикрыл глаза. – Разбуди, как приедем.
Но сон как рукой сняло. То ли кофе подействовал, то ли нервотрепка сказалась, только уснуть не получилось. Так и просидел всю дорогу, глядя в окно, благо ехать было недолго.
Слегка попетляв по узеньким улочкам старого города, карета прогромыхала колесами по неровной брусчатке моста через Эверь и свернула к казармам городской Стражи. Контора моего поверенного располагалась аккурат через дорогу от канцелярии местного отделения департамента дознания, и это обстоятельство без каких-либо дополнительных затрат обеспечивало ушлому законнику постоянный приток новых клиентов.
Майло Живиц был человеком на редкость вдумчивым и предусмотрительным. Поговорку «семь раз отмерь, один раз отрежь» придумали будто специально про него, только законник отмерял , а отрезали  обычно люди вроде меня. И даже зачастую не отрезали, а резали по живому.
Выбравшись из кареты, я велел Ори и Гастону дожидаться нас на улице и в сопровождении одного лишь Дега поднялся в контору. Кивнул там парочке угрюмого вида охранников и без стука прошел в кабинет.
– Доброе утро, Майло, – поздоровался с порога. – Как поживаешь?
Живиц встрепенулся, подслеповато сощурился и ответил на приветствие с явственно прозвучавшим в голосе удивлением:
– Утро доброе, Себастьян! – Тщедушный законник, впрочем, моментально пришел в себя, он отыскал лежавшие на столе очки в массивной роговой оправе, водрузил их на переносицу и уже куда уверенней продолжил: – Рад видеть тебя в добром здравии!
– Взаимно. – Я подошел к столу, навис над ним и спросил: – Слышал о вчерашнем недоразумении?
– Ну разумеется!
– Тогда объясни, почему я не услышал о нем заранее?! Половина Стражи у меня на содержании, так какого беса никто не почесался сообщить о грядущем аресте?!
– Не стоит так горячиться, – растерянно улыбнулся законник. – Присаживайся, Себастьян, присаживайся! И молодой человек пусть присаживается, нет в ногах правды, знаешь ли…
Дега отошел к диванчику и с сомнением глянул на скомканное одеяло и подушку.
– Садись, – разрешил ему Живиц. – Просто сдвинь в сторону и садись.
– Майло! – повысил я голос и хлопнул ладонью по столу, с трудом сдерживаясь, чтобы не ухватить поверенного за шею и как следует его не встряхнуть.
– Все произошло слишком быстро, – признал Майло. – Кто-то очень влиятельный потребовал дать ход пустяковому делу, и, когда мне стало об этом известно, ты уже был в тюрьме. Но я бы тебя вытащил в самое ближайшее время, слово чести!
– Честь? У законника? – фыркнул я, опускаясь на стул. – Да вы продажней шлюх!
– Все в этом мире продается и покупается, – философски заметил Живиц. – Ты что-то еще хотел, Себастьян?
– Да, хотел! – нахмурился я. – Собери все, что можно, на наших друзей из Дворца Правосудия, Стражи и магистрата, их жен, детей, любовниц и покровителей. И присмотрись к тем, кто с нами еще не работал. Если какой-нибудь чинуша покажется слишком чистеньким – рой до тех пор, пока не найдешь что-нибудь серьезное. Я все оплачу.
– У тебя проблемы? – забеспокоился Майло. – Сначала арест, теперь странная просьба. Все это дурно пахнет, знаешь ли. Очень, очень дурно. Хуже утопленника жарким летом.
Я аллегорию законника не оценил и напрямую заявил:
– Мне нужна неприкосновенность! Никто не должен питать иллюзий, будто сумеет безнаказанно меня прижать! Пусть его свои же порвут! Судьи должны сто раз подумать, прежде чем утвердить ордер на мой арест, сыщики сразу его потерять, а прокурорские просто забыть о существовании Себастьяна Шило, ясно?
Законник молча выслушал мою тираду, потом болезненно поморщился, снял очки и положил их перед собой.
– Это будет непросто, – наконец заявил он.
– Тебе и платят не за ковыряние в носу.
– Есть конкретные подозрения? – поинтересовался Майло.
– Нет, просто не хочу, чтобы лезли в мои дела, – ответил я, немного поколебался и пояснил: – В конце лета ожидается крупная партия товара. Мои коллеги от этого в восторг точно не придут, но, если отщипнуть от пирога попробует кто-то из жуликов, я с этим справлюсь сам. Твое вмешательство понадобится, если давление пойдет сверху.
Живиц обреченно вздохнул и пообещал:
– Хорошо, займусь этим. – И предупредил: – Если ограничимся ревизией архива, это обойдется существенно дешевле.
– Не пойдет! – отрезал я. – Задействуй все свои связи! Все. Понял?
– О, Себастьян! – в притворном удивлении изогнул Майло седую бровь. – Не горячись так, пока не увидишь смету.
– Действуй! – Я поднялся на ноги, глянул на диван с подушкой и одеялом и спросил: – Так и ночуешь в конторе?
– Столько работы, Себастьян! Столько работы! – вздохнул Живиц. – Да и какой смысл тратить время на дорогу в пустой дом?
– Подыскать тебе симпатичную экономку?
– Я старый холостяк, – хрипло рассмеялся законник. – Мне проще иной раз посетить заведение Вероники, чем пустить кого-то в свою нору.
– Как скажешь. – И я заторопился. – Дега, идем.
Вышел на улицу, сбежал к карете и распорядился:
– Домой!

Но домой попасть не получилось. Только прошел в ресторацию, намереваясь распорядиться насчет ужина и подняться к себе, как навстречу сразу кинулись метрдотель и невесть что позабывший тут мастер Васкес.
– Мастер Шило! – в голос произнесли они, и я поднял руку, призывая обоих к молчанию.
– Бокал вина, хлеба и сыра! – потребовал, ослабляя шейный платок.
Метрдотель растерянно затоптался на месте; я жестом отослал его на кухню и спросил у фехтовальщика:
– Мастер Васкес, что привело вас сюда?
– Видите ли, Себастьян, – смутился тот. – Дела сейчас идут не лучшим образом, основные деньги приносят студиозусы, а они разъехались на каникулы, и владелец постоялого двора потребовал плату вперед…
– Финансовые затруднения? – вздохнул я.
– Так и есть, – признал фехтовальщик. – Место очень удобное, и, если придется съехать оттуда, это самым пагубным образом скажется на клиентуре…
– Дега! – обернулся я к помощнику. – Оплати мастеру Васкесу летние занятия по обычному расписанию.
Учитель фехтования аж просиял:
– Благодарю, мастер Шило! Вы просто спасли меня!
– Пустое! А теперь прошу меня извинить…
Я взял с подноса подошедшего официанта бокал с красным вином, пригубил и вопросительно глянул на взволнованного метрдотеля. Тот при постороннем ничего говорить не стал и лишь выразительно ткнул пальцем в потолок.
Да неужели? Мои подельники собрались делить шкуру неубитого медведя?
Ну-ну…

Когда я поднялся на второй этаж и прошел в кабинет, там сразу воцарилась гробовая тишина, а важно расхаживавший с заложенными за спину руками старина Юлиус замер на полушаге, не веря собственным глазам.
– Добрый день, господа! – усмехнулся я, приказал помощнику: – Дега, прикрой дверь. – И, прежде чем почтенная публика кинулась поздравлять меня с неожиданным освобождением, уселся во главе стола и попросил: – Не вставайте! Ведите себя так, будто меня здесь нет.
Клаас выставил тарелку с крупно нарезанными кусками сыра и ломтями белого хлеба и отошел закрыть дверь; я отпил вина и вновь усмехнулся:
– Продолжайте! Продолжайте, я настаиваю.
Попрошайка судорожно сглотнул и взглянул на остальных жуликов в ожидании поддержки. Не дождался.
Хмурый демонстративно чистил ногти навахой; Шарль Фаре кривил губы в презрительной улыбке; Якоб Ланц с непроницаемым выражением лица баюкал в ладонях бокал с коньяком, явно оценивая сложившийся в голове расклад. Для Ловкача люди всего лишь колода карт.
Насчет этой троицы я нисколько не волновался, все они были слишком умны, чтобы всерьез отнестись к очередному безумному прожекту Юлиуса. Но вот остальные…
Ленивец избегал встречаться с кем-либо взглядом и рассеянно вытирал носовым платком пухлую физиономию. Контролировавший скупщиков краденого и ростовщиков Сурок с деланым безразличием разглядывал потолок, но его лысина блестела от пота. Рыжая вертихвостка Вероника сразу принялась строить мне глазки, да только уповать на преданность шлюхи не стоило и в лучшие дни. Казавшийся же на фоне остальных туповатым громилой Марти Шиллер старательно сутулился и пытался выглядеть меньше, чем был на самом деле, но игрок в карты был из него никудышный – предложение Юлиуса безучастным его точно не оставило. И пусть ходившие под ним карманники и уличные мошенники приносили не самый высокий доход, ломать крепыша категорически не хотелось.
Сегодня я задавлю подельников своим авторитетом, завтра получу в спину нож. Никто не любит жить с нависшим над головой лезвием гильотины.
Не выказывая собственной озадаченности, я откусил хлеба с сыром, прожевал и спокойно запил вином. Потом ободряюще глянул на сбитого с толку Попрошайку и вновь попросил:
– Ну же, Юлиус, продолжай! Продолжай, прошу тебя!
Старичок обжег меня ненавидящим взглядом, откашлялся и принялся разглагольствовать о том, какие выгоды сулит покровительство некоей важной персоны. Как все сразу станут нас бояться, и даже стражники будут целовать ботинки. А от нас не убудет; изредка придется выполнять плевые задания да делиться слухами и сплетнями.
– Главное – не трогать нужных людей, – окончательно оправившись от вызванного моим неожиданным появлением испуга, подытожил Юлиус свою речь, – а нам на откуп отдадут всю Акраю! Всю, целиком и полностью!
Я несколько раз хлопнул в ладоши и поднялся из-за стола.
– Браво, Юлиус! – прошелся по комнате, внимательно наблюдая за реакцией жуликов. – Великолепная речь.
– Говори по делу! – оскалил старик редкие зубы. – Не пытайся запутать нас! Не выйдет!
– Боюсь, ты сам себя запутал, – с нескрываемой печалью похлопал я его по плечу.
Вопрос расширения границ был моей давней головной болью. Некоторым людям никогда не хватает того, что они уже имеют. Им надо хапать еще, еще и еще.
Больше!
Таким и в голову не придет остановиться по собственной воле. Только когда кусок встанет поперек горла, только когда потащат на эшафот или устроят темную столь же ненасытные подельники.
А вот меня сложившееся положение вещей более чем устраивало. Я сознательно выстраивал свои дела так, чтобы знать все и обо всех, но при этом старательно избегал прямого противостояния с остальными воротилами преступного мира. Чужие тайны и секреты всегда интересовало меня ничуть не меньше золота, и вот теперь кто-то решил прийти на все готовенькое?
Слухи и сплетни нужны? Вот уж не бывать этому!
– Никто из здесь собравшихся не совершенен, – признал я. – Кто-то страдает грехом чревоугодия, кто-то излишне азартен, некоторые злоупотребляют выпивкой и не особо разборчивы в выборе партнеров.
– Разве я не само совершенство? – проворковала Вероника.
– Гордыня – смертный грех! – легко срезал я красотку и продолжил свою речь: – Все мы живые люди, все мы очень разные. Нет среди нас лишь глупцов. Но жадность… жадность способна застить глаза кому угодно. Господа! Скажу банальность, но жадность – это плохо.
Юлиус разинул рот, намереваясь оборвать меня, я погрозил ему пальцем, облокотился на спинку стула и спросил:
– Чего вы хотите? Спать на мягких перинах, разъезжать в каретах, вкушать деликатесы и пить вино по десять крон за бутылку? – Выдержал паузу и усмехнулся: – Так вы все это можете позволить себе прямо сейчас! Мало? Хочется заселиться в фешенебельный район и быть принятыми в лучших домах Акраи? Быть может, Якоб, тебе хочется получить рыцарский титул?
– Святые упаси! – отказался Ловкач, которому за участие в обороне Магрева был пожалован орден «Серебряного орла» и рыцарский титул в придачу. Впрочем, как человек благоразумный, Якоб вон Ланц это обстоятельство не афишировал.
Я оставил мошенника в покое и обратил свое внимание на остальных:
– Хотите подмять под себя город и забраться на самый верх?
– Что в этом плохого? – пробурчал Шиллер.
– Что плохого, Марти? А ты припомни, сколько твоих коллег вздернули на виселице лишь потому, что им не хватило ума держаться в тени? Вы все – вспомните! Мы вместе уже десять лет, и ни разу никто из вас даже ночи не провел за решеткой! Многие жулики могут сказать о себе то же? Те, кто плевал на понятия и хапал без меры, давно гниют в общей могиле! Зарубите себе на носу: выскочки долго не живут! Только засветитесь…
– Нас защитят! – хрипло каркнул Юлиус. – Никто не посмеет нас тронуть!
– Защитят? – у меня вырвался ехидный смешок. – Кто?
– Узнаешь, когда придет время!
– Да полноте! – отмахнулся я. – Неужели ты по скудоумию своему действительно полагаешь, будто тебя первого попытались завербовать в соглядатаи? Слухи собирать, сплетни! Неужели действительно веришь в этот бред?
– А даже если так? – взвился старик. – Даже если работать на чужую разведку, что с того? Какое тебе до этого дело? Мы сами будем определять правила игры! Мы! Деньги и покровительство…
– Коготок увяз – всей птичке пропасть, – припомнил я народную мудрость, когда Юлиус прервался глотнуть воздуха. – Как только замажешься, твой новый хозяин начнет вытирать о тебя ноги. Бесов праздник! Да тебе придется приплачивать, чтобы на свободе остаться! А королевская тайная служба? Думаете, ее шпики даром свой хлеб едят?
– Все уже решено! Никто не будет нам мешать! Никто нас не тронет! – заблажил Попрошайка. – Ни тайная служба, ни надзорная коллегия!
Вот так всегда – позволь человеку раскрыть рот, и он наговорит такого, что просто диву даешься.
– Кто хочет тебя купить, Юлиус? – спросил я. – Будь добр, поведай нам…
Но старик и слушать ничего не стал.
– Нет! – безапелляционно заявил он. – Не сейчас!
– Это твое последнее слово?
– Ты ничего от меня не узнаешь!
Безумно хотелось ухватить его за худую длинную шею и как следует придушить, но на людях этого делать не стоило. Нельзя менять правила игры, нельзя потрошить своих, нельзя настраивать их против себя…
Нельзя, нельзя, нельзя!
Святые угодники!
Я мотнул головой, прогоняя наваждение, покрутил охвативший запястье серебряный браслет и уселся за стол.
– Ставлю вопрос на голосование. Решите выполнять грязную работу для чужого дяди, я уйду. Решите оставить все как есть – придется расстаться с Юлиусом. Итак, кто за то, чтобы влезть в кабалу?
Руки не поднял никто. Даже Марти Шиллер, который лишь еще больше ссутулился и напряженно сверлил взглядом столешницу.
– Кто против? – решил я закрепить успех.
Единогласно.
– Будь ты проклят! – взвыл Попрошайка и бросился на выход.
Я перехватил его за руку, удержал и предупредил:
– Чтобы завтра и духу твоего в Акрае не было! Останешься – под пирс спущу!
Старик выскочил в коридор, я вышел следом и приказал выглянувшему за мной Клаасу:
– Бери Ори с Гастоном и выпотроши его. Только тихо. Понял?
Помощник кивнул и поспешил к лестнице; я вернулся в кабинет и хрустнул костяшками сцепленных пальцев.
– Ну и как обстоят наши дела? – оглядел подельников, заранее готовясь к плохим новостям, поскольку известие о моем аресте просто не могло остаться без последствий.
И надо ли говорить, что дурные предчувствия оправдались чуть более чем полностью?
Хуже всего дела традиционно обстояли в пахартском квартале, где очередной смутьян решил, будто не пристало чужакам обкладывать данью его соплеменников и заниматься этим впредь будет он и его семья. Эл Руш пытался взять ситуацию под контроль, но пока особо в этом не преуспел.
– Кто на этот раз бузить вздумал? – спросил я.
– Хозяин «Золотого лотоса».
– А-а-а! – раздраженно протянул я, припомнив беспокойного язычника. – Все кисти в татуировках, в молельный дом в перчатках ходит?
– Именно, – подтвердил Якоб Ланц.
– Он левша, правша? – спросил я, но сразу же отмахнулся. – Неважно! Хмурый, выясни и отруби правильную руку.
– Может, сразу голову? – засомневался тот.
– Руку, – повторил я. – И возьми с собой коробку со льдом, кисть отправишь в мертвецкую при лечебнице Святой Августины.
– Сделаю.
Я кивнул и спросил:
– Что еще?
– Вальтер Лигер с парнями разгромил наше заведение на Старом канале, выгреб кассу и поколотил девиц, – пожаловалась Вероника и многозначительно добавила: – Обещал вернуться.
– Под пирс? – вздохнул Хмурый, понимая, что сегодняшней ночью у его людей дел будет просто невпроворот.
– Под пирс, – подтвердил я.
– Большой Ганс может это неправильно понять, – нервно поежился Марти Шиллер, которому частенько приходилось вести дела с бандой этого неуравновешенного выходца из Кельма.
– Тупой ублюдок может, – признал я. – Хмурый, отправь ему ботинок Вальтера с дохлой рыбой. Не должно остаться никакой недосказанности.
– Хорошо, – ухмыльнулся Хмурый, по обыкновению своему недобро. – Недосказанности не останется…

3

С делами удалось разобраться лишь к полуночи, но пара чашек крепкого кофе и полбутылки вина к этому времени давно прогнали сон, и подниматься в пустую квартиру расхотелось.
Захотелось расслабиться и вновь почувствовать себя живым.
Безумно тянуло к Берте, но там появляться было не с руки: если уж отец Доминик подобному визиту противился, то новому куратору об этом и вовсе лучше не заикаться.
Сидевшая напротив Вероника перехватила мой задумчивый взгляд, но истолковала его неверно и выпрямила спину, демонстрируя глубокий вырез декольте.
– Пригласишь даму выпить? – облизнула она пухлые губы.
– Вот уж нет, – рассмеялся я, поднялся из-за стола и отпустил подельников. – Все остальное подождет до утра. – Первым вышел из кабинета и спросил соскочившего с диванчика Клааса: – Ну?
– Удрал, – огорошил меня Дега. – Пока парней искал, как сквозь землю провалился.
– Бесов праздник!
– Найдем, не вопрос…
– Найди. А сейчас вели заложить карету. Поеду к Инге.
Со спины зашуршало платье, пахнуло приторным ароматом духов, и вслед за мной покинувшая кабинет Вероника с нескрываемым ехидством поинтересовалась:
– Разве твоя певичка не завела роман на стороне?
Я пальцем задрал ее подбородок, пристально глянул в глаза и попросил:
– Не суйся в мою личную жизнь, хорошо?
– А то что? Отшлепаешь и поставишь в угол?
– Лучше тебе этого не знать.
– Как скажешь, Себастьян, – рассерженной кошкой фыркнула Вероника и, придерживая пышные юбки длинного платья, сбежала на первый этаж.
Вот и замечательно. Не хватало только, проснувшись поутру, обнаружить под боком эту подколодную змеюку.
Тут из кабинета потянулись и остальные; на правах хозяина я раскланивался с ними, жал руки, хлопал по плечам и попутно гадал, кого действительно сумел переубедить, а кто просто не рискнул пойти против большинства.
Последними вышли Ловкач и Ленивец. Убедившись, что нас никто не слышит, толстяк тяжело вздохнул и осторожно произнес:
– Ходят слухи, что тебя взяли по доносу Лаурая.
– И?
– Покажется странным, если это сойдет ему с рук, – прямо заявил Якоб Ланц. – Решат, что ты теряешь хватку.
– Именно, – кивнул Ленивец. – Такое спускать нельзя.
Я досадливо поморщился и спросил:
– Много потеряем, если он отойдет от управления «Янтарной русалкой»?
– Прилично, – признал толстяк и добавил: – Весьма и весьма.
– Сейчас мы не можем себе этого позволить.
Все свободные средства уходили на выплату займа банкирскому дому «Стерлих и Грац», и придерживаться утвержденного графика удавалось, надо сказать, с немалым трудом.
Ловкач пожал плечами:
– Тогда будут проблемы.
Я ухватил его руку, поднял ее к свету и спросил:
– Якоб, полагаю, девушки часто говорят, что у тебя красивые пальцы? Изящные, но сильные и ловкие? Для картежника пальцы значат так много…
Ленивец гулко хохотнул и уточнил:
– На одной или на обеих?
– На обеих, – решил я. – И пусть говорит всем, что прищемил дверью.
– Сделаем, – улыбнулся Ленивец, который терпеть не мог Лаурая еще с тех пор, когда тот жульничал за его столами.
Воодушевленный толстяк начал медленно и осторожно, переваливаясь с ноги на ногу, спускаться по лестнице, а вот Ловкач задержался поправить сбившуюся манжету.
– Ты так правильно сегодня говорил, – искоса глянул он на меня, – о том, что нельзя высовываться и привлекать внимание сильных мира сего, я аж расчувствовался. Золотые слова!
– К чему ты ведешь?
– Ты высунулся, Себастьян, – высказал свои опасения жулик. – Весь город гудит, что из-за тебя чуть ли не штурмом брали «Тихое место». Кое-кому это может показаться вызывающим.
– Не переживай, об этом есть кому позаботиться.
– Дай-то Святые.
Якоб Ланц сделал мне ручкой и побежал догонять Ленивца. Я оттянул обшлаг камзола, задумчиво поглядел на серебряный браслет и спустился в ресторацию, решив прихватить с собой к певичке бутылку вина.
Чтоб отпустило наверняка…

Инга мне обрадовалась. Обрадовалась без дураков, даже кинулась на шею и пылко расцеловала, вот только чувствовалась в ней некая неуверенность. Будто ждала не меня.
– Все в порядке, ласточка? – уточнил я. – Ничего, что сегодня не через окно?
– Какие пустяки! – отмахнулась певица и потянула меня внутрь. – Проходи!
Я залюбовался ее фигурой, просвечивавшей через легкую ткань ночной рубашки, и прислонился к дверному косяку.
– Ты кажешься встревоженной.
– Да заходи же ты! – поторопила меня Инга. – Я так соскучилась, Себастьян! Ты и представить не можешь, как я устала! Идем! – И она вновь потянула меня через порог.
Я прошел в гостиную, но, памятуя о зеркалах, завести себя в спальню не дал.
– Э нет! – с усмешкой повалился на диван и усадил девушку себе на колени. – Вот туда мы точно не пойдем!
– Разве тебе в прошлый раз не понравилось? – прошептала Инга мне на ухо и легонько куснула за мочку. – Ну, пойдем же! Пойдем!
– Только не сегодня.
– Уверен?
Певица заерзала, якобы устраиваясь поудобней; я откинул у нее с лица длинный локон и спросил:
– Что тебя тревожит?
– Все замечательно, Себастьян, ты ведь сейчас со мной…
Девушка глубоко задышала, пришлось ее одернуть:
– Инга!
– Да, дорогой?
– Если у тебя проблемы, я должен о них знать. Иначе просто не смогу помочь.
– Никаких проблем!
– Посмотри мне в глаза.
Прима королевской оперы печально вздохнула, перебралась с моих колен на диван и развалилась рядом.
– Это все Иоанн. Он замечательный, очень умный, с ним безумно интересно и весело…
– Но?
– Но он так измучил меня своей ревностью, ты даже представить себе не можешь!
– Мне казалось, девушкам нравится, когда их ревнуют.
– Нравится? – задумчиво протянула Инга. – Да, пожалуй. Но теперь это переходит все границы! Его телохранители каждый раз обшаривают всю квартиру! Он никогда не предупреждает о своих визитах и может заявиться посреди ночи, лишь бы просто убедиться, что у меня никого нет! Представляешь?
– Просто убедиться? – понимающе ухмыльнулся я.
– Ну, не только, – слегка смутилась девушка. – Знаешь, я, конечно, ценю его внимание, только должна же быть у меня своя собственная жизнь! Я ему не жена и даже не содержанка!
– Он и сегодня может пожаловать?
– Запросто!
– Тогда нам не стоит терять время!
Я потянулся за бутылкой, но Инга вновь перебралась мне на колени и через голову стянула с себя ночную рубашку.
– Вино подождет! – решительно заявила она, и на какое-то время нам действительно стало не до выпивки.
А потом было лень идти за бокалами и штопором, поэтому я просто лежал на диване и любовался точеной фигурой Инги, прижавшейся ко мне теплым боком.
– Ты так редко заходишь, – пожаловалась она.
– Дела, – многозначительно бросил я в ответ.
Девушка вскинулась, уловив явную недосказанность, но тут в дверь постучали.
Постучали резко, требовательно и куда громче, чем того стоило ожидать во втором часу ночи.
– О нет! – простонала Инга и умоляюще пролепетала: – Себастьян, милый, выручай! Прошу тебя!
Я тихонько рассмеялся, забавляясь нелепостью происходящего, и успокоил певицу:
– Не волнуйся, уйду через окно.
– Спасибо! – охнула девушка и быстро натянула ночную рубаху.
Стук в дверь повторился, кто-то громко позвал:
– Инга!
– Иду! – отозвалась певица, набросила на плечи длинный халат и, не выходя в прихожую, крикнула: – Кто это?!
Я с охапкой скомканной одежды забежал в заднюю комнату, приоткрыл оконную раму и выбрался на карниз. Там замер нелепым обнаженным акробатом, словно воплощение шутки о не вовремя вернувшемся домой супруге, молясь Святым, чтобы охране кронпринца не пришло в голову выглянуть на улицу. Но нет – в комнате лишь мигнул отблеск фонаря, и вновь потемнело оконное стекло.
Выждав какое-то время, я осторожно влез обратно и принялся одеваться.
Из-за неплотно прикрытой двери доносились громкие голоса и смех, но прислушиваться к щебетанию парочки я не стал и вновь взобрался на подоконник.
Взобрался – и замер, уловив приторный дымок дешевой опиумной смеси.
Это еще что такое?
Перегнувшись, я с высоты второго этажа оглядел глухой переулок и сразу приметил, как мерно вспыхивает и угасает в темноте огонек раскуренной трубки. Огонек гулял по кругу, смазанные тени покашливали, переругивались и сплевывали под ноги.
И что делать? Если на глазах у зевак выберусь из окна, ущербу моей репутации будет немного, но вдруг это свита кронпринца?
Да нет – бред! Сомневаюсь, что сотрудники Пурпурной платы на службе опиумом балуются.
Но тогда кто?
Вопрос.
Ответа на него у меня не было, поэтому я устроился у приоткрытого окна, изредка поглядывая вниз. Какое-то время на улице ничего интересного не происходило, и уже начала понемногу накатывать сонливость, когда полудрему вдруг разметал металлический лязг, будто на землю уронили сумку, набитую чем-то железным и острым.
Почему непременно острым?
А как иначе? Ночь, глухой переулок, опиум…
Интересно, по чью это душу? За кем пожаловали – за мной или за кронпринцем Иоанном?
– Разбирайте! – надсадно просипел смутно знакомый голос. – Чуть спину не сорвал….
Вновь залязгало железо, и все тот же доброхот зашипел:
– Да тише вы, бесы! Всю округу перебудите! И уберите дурь, сначала дело сделайте!
Шум немедленно стих, и какое-то время до меня доносилось лишь надсадное дыхание. Потом человек несколько раз кашлянул, прочищая горло, и произнес:
– Карету к воротам не подгоняют, до нее он пойдет пешком. Никаких разговоров, окружаете и режете. Чтоб, даже если вырвался, кровью истек!
И тут уж никаких вопросов не осталось – это за мной.
Попрошайка, сволочь такая, подсуетился!
И ведь все правильно рассчитал: попробуй отбейся от десятка обкуренных нищих – кто-нибудь да достанет!
– Ждите здесь, на улицу не высовывайтесь, – распорядился Юлиус. – И не курите больше!
Вновь послышалось оживленное шушуканье, и, воспользовавшись моментом, я тихонько выбрался на широкий карниз. На миг замер высоко над головами убийц и начал осторожно удаляться от нищих. Цепляясь за лепнину, перебрался за угол и уже там сначала повис на руках, а потом спрыгнул на землю.
Выпрямился, прислушался – тишина. Вот и замечательно.
Убегать не стал, вместо этого схоронился в темном закутке и, когда старина Юлиус двинулся в обратный путь, бесшумно скользнул к нему за спину.
Попрошайка даже ахнуть не успел. Ладонь зажала рот, под левую лопатку легко вошел трехгранный клинок шила. Жесткая судорога перетряхнула старичка, уже бессознательно он дернулся, но сразу обмяк и повис у меня на руках.
Я ухватил безжизненное тело под мышки, дотащил до сточной канавы и скинул в грязь. После спрыгнул в вонючую жижу сам, уволок мертвеца к выложенной кирпичом трубе под дорогой и обнажил изогнутый пахартский клинок.
Уж лучше бы старик Юлиус послушался моего совета и убрался из города.
Но нет так нет. Мне к грязной работе не привыкать…

4

На квартиру вернулся на рассвете. Оставил за порогом изгаженные сапоги, прошел к себе и, ничего еще толком в полумраке помещения не разглядев, сдвинул защелку, высвобождая скрытый в трости клинок.
– Не стоит, господин Март, – с явственным акцентом произнес сидевший за моим столом человек и открыл заслонку фонаря. – Полагаю, вы меня не помните…
Но нет, незваного гостя я узнал с первого взгляда, хоть и не видел его уже добрую дюжину лет.
– Карл Вадер! – охнул и с чувством выругался: – Какого беса ты здесь забыл?!
Сердце колотилось как бешеное, клинок слегка подрагивал в руках, но прятать его в трость я не спешил.
Мало ли…
А моложавый господин с мягким, неприметным лицом и стянутыми на затылке в косицу седыми волосами откинулся на спинку стула и беспечно улыбнулся:
– У вас поразительная память на лица, господин Март. Просто поразительная.
– Еще раз назовешь меня так, даже пожалеть не успеешь, – предупредил я.
– Извините, мастер Шило.
– И брысь с моего места!
Незваный гость без всякого смущения поднялся из-за стола, сильно хромая, обошел его и уселся на стул для посетителей.
– Так лучше? – повернулся он ко мне, уперев в пол трость.
– Лучше бы тебе здесь вообще не появляться! – отрезал я, решив не спрашивать, каким образом тот сумел проскользнуть мимо ночных сторожей.
Карл Вадер был человеком непростой судьбы. Уроженец одного из карликовых государств Пакта, из-за несчастной любви он записался добровольцем в армию в самом начале войны с Лансом и уцелел в устроенной еретиками бойне не иначе как чудом.
Служил писарем в армейской контрразведке, работал помощником коменданта заштатной марнийской крепости и даже был на посылках у Густава Сирлина, чернокнижника и дезертира. После подписания мирного договора Карл вернулся на родину, но сотрудничества с тайной службой Стильга, как я знал доподлинно, не прекратил.
И вот – теперь объявился здесь. К чему бы это?
Не уверен, впрочем, что хочу это знать…
Я убрал клинок в трость, но прислонил ее так, чтобы легко дотянуться, после разжег свечи, уселся за стол и нахмурился:
– Ну?
– У меня проблема, мастер Шило, – прямо заявил Вадер. – У меня проблема, и я пришел к вам за помощью.
– Излагай, – разрешил я без особой, впрочем, охоты.
Карл приложил к губам носовой платок, откашлялся и спросил:
– Полагаю, вам незнакомо имя – Луиза Гольц?
– Ваша возлюбленная? – предположил я.
– Ее дочь.
– Ее, но не ваша?
– Не моя, – подтвердил Карл Вадер. – Я по-прежнему испытываю к Эльзе нежные чувства, но они носят исключительно платонический характер.
– Ближе к делу, пожалуйста, – потребовал я.
– Ее похитили.
– Кого?
– Луизу.
Я тяжело вздохнул, предчувствуя приближение серьезных проблем, и спросил:
– Каким образом это касается меня?
– После похищения ее переправили в Акраю.
– Что ж, – пожал я плечами, – сообщи подробности, и мои люди поспрашивают насчет нее на улицах.
– Этого недостаточно! – неожиданно резко оборвал меня Карл Вадер. – Найди ее! Поставь на уши весь город, но найди!
– Вот как? – нахмурился я. – Карл, тебе не кажется, что о помощи просят несколько в иных выражениях?
– Поверь, Себастьян, найти Луизу в твоих собственных интересах. И предупреждаю…
– Предупреждаешь? Меня? – Я оскалился и поднял руки, демонстрируя перепачканные в засохшей крови манжеты. – Я только что зарезал человека, с которым вел дела добрый десяток лет. Зарезал, изуродовал лицо так, что мать родная не узнает, и оставил гнить в помойной канаве, а ты предупреждаешь меня? Уверен?
Внутри все просто клокотало от злости, но сейчас вовсе не бесы были тому причиной. Просто одно к одному подобралось, еще и персональный счет после стольких-то лет размочил! И теперь какой-то провинциал будет мне угрожать?
Зря!
– Густав Сирлин, – произнес вдруг Карл, которого моя отповедь если и не напугала, то уж точно не оставила равнодушным. – Ее отец Густав Сирлин, – повторил он, немного поколебался и добавил: – Полагаю, ему вряд ли придется по вкусу ваше бездействие.
– Бесов праздник! – выругался я, достал из буфета бутылку и дрожащей рукой наполнил стакан.
Густав Сирлин! Чернокнижник и дезертир; человек, приютивший в своей душе саму Тьму; мой старый знакомый и нынешний деловой партнер. Если он сочтет – а он непременно сочтет! – похищение дочери личным оскорблением, последствия будут просто катастрофическими. В том числе и для меня…
Бесы! Густав должен заниматься выполнением своей части сделки, а не мчаться карать похитителей девчонки, которую и в глаза-то никогда не видел!
Вадер достал из-за пазухи пухлый конверт и осторожно положил его на стол.
– Здесь вся информация, – сообщил он. – Мы с матерью Луизы остановились в «Бодучей корове», это…
– Я знаю, где это.
Карл кивнул и, прихрамывая, вышел в прихожую.
– Провожать не надо, – заявил он, открывая входную дверь.
Да я и не собирался. Вместо этого откинул с окна плотную штору и бездумно уставился в начинавшую сереть темень ночи. Пил бренди и гладил обхвативший левое запястье серебряный браслет.
Все плохо, все очень плохо.
Но бывало и хуже. А значит – прорвусь.
Ничего другого все равно не оставалось.
Если только сдохнуть, но этот пункт в моих планах на ближайшие полвека точно не значился…

Часть четвертая
Зеркальный лабиринт

Месяц Святой Юлианы Затворницы  
Год 989-й от Великого Собора  

1

Беда не приходит одна.
Банальность? Банальность.
Да только так обычно оно и случается. Стоит лишь дать слабину, и одно неминуемо цепляется за другое, другое за третье – и оглянуться не успеешь, как погребет под собой настоящий обвал мелких неприятностей, серьезных проблем и глобальных потрясений.
Черная полоса.
И попробуй тогда доберись до белой! Будто в водоворот затягивает и на самое дно тянет. Чтоб уж наверняка не выплыл.
Простите, Святые, за грех уныния, просто сил уже никаких не осталось!
Сначала покровительства тайной службы лишился, потом доверие ордена Изгоняющих потерял, а теперь и с деловыми партнерами трения начались!
Ну а как им не начаться, если Шарль Фаре позволил зарезать себя какой-то малолетней шлюхе? Большинство договоренностей на этого развратника завязано было!
Леопольд так и не объявился, Луиза Гольц тоже как в воду канула. Отец Вильям волком при каждой встрече смотрит, а Карл Вадер и вовсе весь город с ног на голову перевернуть требует, будто я нарочно саботирую расследование и не понимаю, сколь важно отыскать дочь Густава Сирлина, прежде чем тот решит заняться ее поисками самолично!
Одно к одному, одно к одному!
Новый бес в душе, убийство Попрошайки, браслет этот клятый!
И предчувствия все больше недобрые. Никогда особой сентиментальностью не отличался, но последние дни нет-нет да и всплывут в памяти былые подельники.
Ухмыляется Леон, хмурится Ричард Йорк, собачатся Гуго и Валентин, по обыкновению своему уткнулся в книгу Марк Бонифаций Тарнье.
Все они давно мертвы, разве что экзорцист сгинул без вести, но так и кажется, что подойдет сейчас кто-нибудь из них со спины, да и спросит: «А не зажился ли ты на белом свете, дружище? Мы-то давно уже там… »
И что тогда отвечать, а?

Я с ненавистью глянул на серебряный браслет, охвативший левое запястье, проглотил уже готовое сорваться с губ ругательство и поднялся с колен.
Пора было ехать на кладбище.
– Себастьян, – придержал меня за руку священник, – в последнее время на вас просто лица нет.
– Дел навалилось, отче, – ответил я, – только и всего. Пройдет.
– Все когда-нибудь проходит. Но, если захотите поговорить об этом, всегда можете на меня рассчитывать.
– Разумеется.
– И вы не заказали заупокойную молитву по господину Фаре…
– Он был дрянным человеком, отче, – прямо заявил я, ощутив приступ дикой злобы на своего беспутного подручного. – Плохо жил и плохо умер. Он всех подвел.
– Но бессмертие души…
Я придвинулся к священнику и тихонько произнес:
– Не думаю, что заупокойная молитва спасет его душу от падения в Бездну, даже если ее разом прочитать во всех молельных домах Акраи. Он был очень дурным человеком, святой отец. – Сказал и отправился на выход, спиной ощущая неодобрительный взгляд собеседника.
Да и пусть его. В своей правоте я нисколько не сомневался.
О мертвых либо ничего, либо хорошее? Отлично! Тогда помолчим.

Прохладный полумрак молельного дома сменился зноем летнего полдня; зависшее в полудне солнце опалило кожу совсем уж неласковым жаром, и легкая полотняная рубаха моментально промокла от пота.
Лето! Раскаленные мостовые в центре, вонь тухлой рыбы и нечистот на окраинах. А ведь совсем рядом, просто рукой подать, – открытое море.
Свежесть, прохладный ветерок, свобода.
Уйти в море? Уйдешь тут, пожалуй… Если только прямиком на дно.
Я уже привычно пробежался кончиками пальцев по серебряным щиткам браслета и раздраженно махнул рукой дожидавшимся меня охранникам, которые сидели на корточках у стены соседнего здания, прячась в его узкой тени от палящих лучей недобро скалившегося с безоблачного неба солнца.
Браслет, все этот клятый браслет. Окольцевали, будто зверя какого…
– Куда сейчас, мастер? – спросил Ори, распахивая дверцу подогнанной кареты.
– На кладбище же велели… – напомнил ему сидевший на козлах Гастон, обмахивая раскрасневшееся лицо соломенной шляпой. – Похороны на час пополудни назначены, как раз доберемся…
– Да, езжай сразу на кладбище, – подтвердил я и забрался внутрь. Вытащил из дорожного ящика плоскую бутылочку с полынной настойкой, выдернул пробку, глотнул.
Горько, будто лекарство принял.
Лекарство и есть.
Я поскреб ногтем потемневший в паре мест серебряный щит браслета и вдруг ощутил нестерпимое желание плюнуть на все и завалиться в Берте.
Но – нельзя. Да и не дело похороны Фаре пропускать.
Слишком много нужных людей на кладбище соберется, чтобы это мероприятие игнорировать.
Когда карета затряслась на загородной дороге, я повязал шейный платок и нехотя снял с вешалки черный сюртук.
Упрею на солнце, но куда деваться? Нельзя правила приличия нарушать.
Бесов праздник, как же Фаре сдох не вовремя! Хотя бы декаду еще небо покоптил…
Карета остановилась, Ори распахнул дверцу и оповестил меня:
– Приехали.
– Вижу, что приехали, – буркнул я, взял себя в руки и вздохнул: – Ладно, ждите здесь.
Сам прихватил трость, прошел в кладбищенские ворота и сразу свернул на тенистую аллею, засаженную кленами и липами. Среди деревьев гулял легкий ветерок, жара отпустила, и дышалось здешним чистым воздухом на удивление легко; невольно даже закралась мысль, что живым сейчас остается лишь позавидовать мертвым.
В городе – духота и зной, здесь – свежесть и прохлада.
Будто из преисподней на прогулку выбрался. А все наоборот, да…
– Мастер Шило! – окликнул меня сидевший на скамейке в тенистом уголке аллеи Хмурый. – Присаживайтесь! Успеем повялиться на солнцепеке.
Я опустился рядом с подручным и поморщился, не скрывая досады:
– Шарлю стоило бы дважды подумать, когда он выбирал место для похорон.
– Когда это он думал о ком-нибудь, кроме себя? – резонно отметил головорез.
– Но не на холме же! – Я махнул рукой и уже на полном серьезе спросил: – Ты проверил обстоятельства его смерти?
– Девчонка была новая, из приличной семьи. Уж не знаю, как там все случилось, но по всему выходит, что ткнула она его наугад, куда придется. А пришлось в сонную артерию. Шарль истек кровью в считаные мгновения. Поговорить бы с этой дурехой, да она, когда поняла, что натворила, в окно кинулась и, как на грех, на ограду напоролась.
– Сама кинулась или помогли?
– Вроде сама.
– Следы насилия?
– Многочисленные, – подтвердил Хмурый и пояснил и без того очевидную вещь: – На ней, не на Шарле.
– Понятно. Значит, случайность?
– Да какая случайность? – с отвращением протянул головорез. – Давно все к тому и шло.
– Тоже верно, – согласился я, оперся на трость и поднялся на ноги. – Идем, нехорошо опаздывать.
– Шарлю уже все равно.
– Ему – да, остальные нервничать будут.
Уж в этом сомневаться не приходилось: в траурной одежде на таком солнцепеке долго не выстоять. А кладбищенский парк хоть и подходил к холму, но на склонах деревья не росли, и засыпанные гравием дорожки петляли там меж раскаленных на солнце надгробий. И только уже на самой вершине маячили фигуры людей – черные, словно стая слетевшихся на падаль стервятников.
Хорошее место Фаре выбрал. Хорошее – да, но зачем ему такой обзор из могилы?
Не понимаю.
С трудом подавив желание ослабить шейный платок, я растянул губы в скорбной улыбке и по солнцепеку принялся взбираться на самую кручу. Там выразил соболезнования родне покойного, после отошел к коллегам, но о делах говорить не стал, молча замер на краю могилы и начал внимать словам затянувшего бесконечную речь священника.
Правда, просил я Святых вовсе не о хорошем посмертии для Шарля Фаре, просил ниспослать нам хотя бы одно-единственное облачко.
Остальные, подозреваю, тоже.

В ресторацию вернулся совершенно разбитым. Заскочил в апартаменты переодеться, затем спустился в обеденный зал и выдернул в коридор Клааса, занятого организацией поминок.
– Все приглашенные собрались? – спросил у помощника.
– Из наших – все. Только Живица пока не видно.
– Пошли за ним кого-нибудь, – распорядился я, не желая затягивать начало мероприятия.
– Отправлю, ага, – кивнул Дега и неуверенно потеребил кожаную обложку планшета. – Мастер…
– Ну?
– Может, мне стоит заняться делами Шарля? Корабль с опиумом придет со дня на день…
Я покачал головой:
– Нет, на тебе и без того нищие.
– Но…
– С опиумом разберусь сам, – отрезал я. – И пошли кого-нибудь за Майло, не тяни.
Клаас отправился выполнять распоряжение; я прошел в обеденный зал и принялся ходить меж столов, на правах хозяина приветствуя публику. Здесь родни не было, здесь соболезнования в связи с тяжелой утратой приносили уже мне.
Я печально улыбался, кивал и выискивал взглядом нужных людей. Этим жал руки и как бы между делом сообщал, что, несмотря на смерть Шарля, все договоренности остаются в силе. Впрочем, собравшиеся это понимали и без всяких напоминаний, проблемы намечались с теми, кто на поминки явиться не удосужился.
Ну, да их время еще настанет.

Дега приблизился, когда гости уже начали расходиться.
– Мастер, – прошептал он мне на ухо. – На пару слов…
Я промокнул губы салфеткой и вслед за помощником отошел от стола.
– Ну? – поторопил там помощника.
– Насчет Живица… – пробормотал Клаас.
– А где он, кстати? – огляделся я, припомнив, что законник на поминках так и не появился.
– Он мертв, – прошептал Дега. – Убит.
– Что? – выдохнул я. – Что ты сказал?!
– Он убит…
Бокал в моей руке жалобно хрустнул и по ладони потекло вино. Я стряхнул осколки на пол и, не обращая внимания на всполошившихся гостей, зашагал на выход.
– Карету! – прошипел, обернувшись к помощнику. – Быстро!
Клаас рванул вслед за мной и сбивчиво зачастил:
– Не стоит, мастер! В его конторе сейчас полно легавых!
Еще и в конторе?!
Я пинком распахнул дверь и поспешил на задний двор.
Майло Живиц был моим святым-хранителем. Компромат зачастую сам по себе ничего не значит и никого не интересует, важно умение правильно преподнести его нужным людям. Законник на этом собаку съел, и без него я остался с кучей бумаг, которые не так-то просто будет пустить в ход, возникни в том нужда!
Майло, Майло, ну как же так…

У конторы законника и в самом деле оказалось не протолкнуться от стражей порядка. Удивляться этому не приходилось: и казармы рядом, и канцелярия дознавателей прямо напротив. Да и сам Живиц слыл фигурой в некоторой степени даже легендарной. Не раз и не два приходилось слышать, как его именем умудренные опытом следователи стращали своих начинающих коллег.
Кто по делу здесь, кто позлорадствовать пришел, а некоторые наверняка пытаются разнюхать, от кого теперь получать мзду.
Но не важно. К бесу их всех!
Выбравшись из остановившейся поодаль кареты, я обернулся к Клаасу и потребовал:
– Найди кого-нибудь, кому мы платим. Я хочу знать все.
– Хорошо, – озадаченно вздохнул Дега и отправился на разведку.
Сам я в толпе толкаться не стал и поднялся на крыльцо соседней конторы. Увидел, как растерянных охранников Живица прямо на улице опрашивает незнакомый чернявый тип, и сделал мысленную пометку переговорить с ними самому. Сделал – и позабыл об этом, как только на глаза попалась необъятная фигура Ференца Ольтера.
Тот тоже заметил меня, кивком указал вдоль улицы и, грузно переваливаясь с ноги на ногу, поплелся к перекрестку. Я подождал, пока он выберется из толпы, затем сбежал с крыльца и пристроился рядом.
– Зачем вы здесь, мастер Шило? – пропыхтел толстяк.
– Помимо того что Майло выполнял для меня некую работу конфиденциального характера, – витиевато ответил я, – его смерть – большая утрата для всех нас…
– Для жуликов-то? – хмыкнул Ференц. – Это точно! Кто теперь будет подтирать вам зад?
– Не стоит так о покойнике.
– А разговор не о покойнике, – прищурился дознаватель, влажным платочком промакивая обильно струившийся по толстым щекам пот. – Разговор о вас. Что-то вокруг вас, мастер Шило, в последнее время люди мрут как мухи. Не к добру это.
– Что случилось с Майло? – напрямую спросил я тогда.
– Неудачное ограбление, – удивил меня толстяк. – Остался ночевать в конторе, какой-то лиходей забрался через окно, да и пырнул его ножичком. Жизнь человека загубил, а навару – на ломаный грош.
– Полагаете, неудачное ограбление?
– Так будет написано в отчете, – гулко хохотнул Ольтер. – Но вам-то что с того? Вам бы своими проблемами озаботиться.
– А у меня проблемы?
– Преогромные, – кивнул Ференц.
– Просветите? – облизнул я губы, невольно подумав о скором прибытии в порт корабля, под завязку набитого контрабандным опиумом.
– Кто-то серьезно невзлюбил вас, мастер Шило. Кто-то со связями. – Старший дознаватель ступил в тень ближайшего дома и многозначительно добавил: – И знаете, семена упали на благодатную почву. Вы зарвались, мастер Шило, и потеряли всякий страх. Не уважаете тех, кого следует уважать, и дружите с теми, с кем дружить не стоит.
– Есть возможность как-то переломить ситуацию? – спросил я, прекрасно понимая, что этот разговор затеян вовсе неспроста.
– В этой жизни нет ничего невозможного, – прямо ответил Ольтер. – Но время… Времени для маневра почти не осталось. Пусть руководство Стражи кушает у вас с рук, а прокурорские и судейские из Дворца Правосудия скуплены на корню, да и в магистрате друзей хватает, но сейчас от них мало что зависит. Решение будут принимать другие – те, для кого деньги не имеют никакого значения.
– Деньги для всех имеют значение, – возразил я.
– Зачем довольствоваться подачками, если можно забрать все? – резонно заметил толстяк. – Уж не знаю, кому вы отдавили больную мозоль, но маховик запущен, и золотом его не остановить. Все решат связи.
Я внимательно посмотрел на собеседника и осторожно произнес:
– У вас, полагаю, связей хоть отбавляй…
– У меня? Что вы! – рассмеялся Ольтер. – Нет, мастер Шило, я маленький человек. Я не полезу в такое гиблое дело даже за все золото мира. – Толстяк вытер выступившие на глазах слезы и уже на полном серьезе добавил: – Но вот Якоб Ланье точно не позволит бросить в кутузку по какому-нибудь надуманному поводу полезного ему человека. Понимаете меня?
– Вряд ли человеку с улицы реально попасть на прием к главе надзорной коллегии, – забросил я крючок, хоть и был знаком с господином Ланье лично. Не то у нас было знакомство, чтобы за помощью напрямую обращаться, совсем не то.
– А для чего тогда еще нужны друзья?
– Вряд ли нас можно назвать друзьями…
– Но мы можем ими стать, – ответил толстяк и озвучил свои условия: – Тысяча золотом, и я организую вам аудиенцию у Ланье.
– Когда?
– Да хоть завтра! – махнул пухлой ладонью дознаватель. – И не советую тянуть с принятием решения – часики тикают, знаете ли…
– Когда передать деньги? – уточнил я свой вопрос, хотя мое сердце самым натуральным образом обливалось кровью.
Тысячу? Грабеж среди бела дня!
Грабеж – да, но куда деваться? Ведь если кто-то всерьез вознамерился откромсать кусок от моего пирога, а то и вовсе подмять под себя все поставки контрабандного опиума, то проще заплатить толстяку и поделиться с Ланье, чем вновь заехать в «Тихое место». И уже не на день-два, а навсегда.
Святые, ну как же не вовремя вышел из игры Малькольм Паре!
Усилием воли я заставил умолкнуть завозившихся в глубине души бесов и поднял взгляд на дознавателя, который явно решил, будто продешевил. И точно, Ференц шумно вздохнул и предупредил:
– Тысячу крон сейчас и еще столько же в случае успешного завершения переговоров.
– Все деньги в обороте, – покачал я головой. – Окончательно рассчитаться смогу не раньше осени.
– Подстраховываетесь? – скривился Ольтер, но настаивать на своих условиях не стал. – Разумно.
– Когда передать первую сумму?
– Сегодня, в пять пополудни. Тогда уже завтра с утра организую встречу с Ланье. А с этим лучше не тянуть, знаешь ли…
– Где встретимся?
– В сквере Старого Людовика, – сообщил толстяк и указал на возвращавшегося к карете Клааса: – Твой парнишка там был, подскажет.
– Тысяча крон – это куча денег.
– Мастер Шило! Вы человек крепкий, донесете, – укоризненно произнес Ференц Ольтер и вдруг ухватил меня за ворот, притянул к себе и предупредил: – Приходи один, и смотри у меня – чтоб без фокусов!
– Никаких фокусов. – Я высвободился, оправил сюртук и усмехнулся. – И раз уж мы в скором времени станем добрыми друзьями, уделите чуть больше вашего драгоценного времени расследованию убийства Майло. В качестве дружеской услуги.
– Всенепременно, – пообещал старший дознаватель, по-приятельски похлопал меня по плечу и заковылял обратно на место преступления.
Я недобро глянул ему вслед – жадный ублюдок! – и подошел к карете.
– Ну? – спросил у Клааса.
– Впустую сходил, – признался помощник. – Все как воды в рот набрали. Может, вечером удастся что-то прояснить.
– Ясно, – вздохнул я и хлопнул по борту кареты, привлекая внимание сидевшего на козлах Гастона. – Возвращаемся! – сказал ему и забрался внутрь.
Клаас уселся напротив и спросил:
– Чего хотел толстяк?
– Поможет нам в этом деле, – расплывчато ответил я и ослабил шейный платок. – Мне понадобится тысяча крон золотом, собери к четырем часам.
– Тысяча?! – охнул парень. – Но… – Он забарабанил пальцами по кожаной обложке планшета и засомневался: – Не уверен, получится ли…
– Уж постарайся! – рыкнул я столь жестко, что помощник даже слегка с лица взбледнул и принялся увлеченно шелестеть листами рабочих записей.
– Дега! – позвал я.
– Да, мастер?
– Ты как-то встречался с Ольтером в сквере Старого Людовика, где там его искать?
– Если с задов таверны «Жареный карась» пройти, то аккурат к пруду выйдете. Знаете, скамьи рядом с мостками, с которых уток кормят?
– Найду.
Я влил в себя очередную порцию полынной настойки, немного успокоился и в ресторацию вернулся уже собранным и спокойным, будто сама смерть.
Кто-то очень сильно пожалеет, что решил влезть в мои дела.
Очень-очень сильно. Если успеет.
Гости к этому времени уже разошлись, и за столами оставались лишь ближайшие подручные. Я налил себе вина, оглядел притихших жуликов и оповестил их о случившемся:
– Майло Живица зарезали в собственной конторе. – Сделал паузу и добавил: – Мне нужен убийца. И я не успокоюсь, пока не заполучу его скальп. Это неуважение. Убийство Майло – это неуважение всего нашего сообщества. И безнаказанным оно остаться не может.
– Заняться этим? – спросил Хмурый.
– Уже занимаются. Просто поспрашивай людей, пусть движение начнется.
– Сделаю.
– Уверены, что толстяк нам поможет? – влез в разговор Дега.
Я его вопрос проигнорировал и в свою очередь спросил:
– Что с деньгами?
– Порядок, – успокоил меня помощник, – но, возможно, придется отложить платеж по ссуде…
– Не пойдет, – отрезал я и незаметно кивнул в сторону Сурка: – Потряси его, пусть раскошелится.
– Попробую.
– Сделай!
– Живиц был еще тот сукин сын, – заявил тут Ловкач, – но он был полезный сукин сын!
– Наш сукин сын, – поправил его Марти. – И этого уже достаточно.
– А мне Майло нравился, – вздохнула Вероника, ее пышная грудь колыхнулась, и бриллиантовое ожерелье сверкнуло россыпью искр. – И к девочкам он хорошо относился…
Начался обычный треп, какое-то время я поддерживал разговор, потом опустошил бокал и достал часы.
– Дега! – позвал помощника.
– Да, мастер? – подошел тот.
– Деньги.
– Одну минуту. – Дега выбежал из зала и вскоре вернулся, не без труда таща кожаный дорожный саквояж. – Вот. – Он передал мне свою увесистую ношу, тихонько прошептал: – Тысяча до последней кроны, ага. – И уже обычным голосом предложил: – Могу донести.
– Нет, – отказался я. – Еду один.
– Один? – всполошился помощник и прошептал: – С такой-то кучей золота?!
– А что со мной может случиться? – хмыкнул я. – До «Жареного карася» довезут, а в сквере всегда зевак полно.
С этим Клаас спорить не стал.
– Так-то да, – пробормотал он, тяжко вздохнул и спросил: – Точно не понадоблюсь?
– Нет.
– Хорошо, тогда распоряжусь насчет кареты.
– Иди.
Я налил себе вина и оглядел притихших подельников.
– За Шарля и Майло! – поднял бокал.
Все выпили, я в очередной раз посмотрел на часы и вдруг понял, что просто тяну время, не желая расставаться с деньгами. За здорово живешь отвалить толстяку тысячу заработанных потом и кровью крон – как серпом по известному месту!
И это плохо. Не с последним ведь расстаюсь, а голова, она одна. Раз снимут с плеч – и все, не пришьешь обратно. Совсем, видать, быт заел. Будто обыватель какой, право слово.
Обыватель не обыватель, но если корабль с опиумом задержится, небо с овчинку покажется. А ведь море – стихия непредсказуемая; останусь без товара – конец, уже не выплыву. Слишком много на эту карту поставлено. Никогда себе такого не позволял, и вот оно как вышло.
Бесов праздник!
Нервы, это все нервы. Завалиться бы к Берте, да нельзя.
Нельзя, нельзя, нельзя!
Ничего нельзя, беса в душу! Обложили, как есть со всех сторон обложили.
Поймав озадаченные взгляды подельников, я заставил себя улыбнуться и поднял с пола увесистый саквояж.
– Вынужден вас оставить, господа! Важная встреча. – И, отмахнувшись от расспросов, покинул обеденный зал.

К «Жареному карасю» мы подъехали без четверти пять. Выглянув в окошко, я раскрыл саквояж, полюбовался на аккуратные столбики обернутых пергаментом золотых монет и с тяжелым вздохом щелкнул застежками. Взял трость с вложенным клинком и уверенно распахнул дверцу.
Деньги – тлен. Если все пойдет как надо, эта злосчастная тысяча окупит себя сторицей, а нет – тоже не беда. Мертвецам золото ни к чему.
Какой прок от него в Бездне? Там души в цене.
– Мастер? – забеспокоился Ори, заметив мою нервозность. – Вас проводить?
– Ждите здесь, – отрезал я и зашагал к «Жареному карасю».
Внутрь заходить не стал и свернул в неприметный закуток, где из-за покатых крыш проглядывали кроны деревьев. Узенький проход меж глухих стен вывел меня в безлюдный переулок, и я помянул недобрым словом Клааса, не удосужившегося предупредить о том, что здесь настоящий лабиринт.
Арка, вышарканные каменные ступени, замусоренный дворик, натянутые на верхних этажах веревки с выстиранным бельем. А где-то совсем рядом – стук копыт по мостовой и гул запруженного людьми сквера.
Саквояж оттягивал руку, и я даже немного запыхался, но вмиг позабыл про усталость, когда в очередной арке наткнулся на человека в широкополой шляпе и длинном плаще.
Не по погоде одежка, да и место для встречи неподходящее, печально подумал и, переложив саквояж в левую руку, поудобней перехватил трость.
– Приветствую вас, Себастьян! – добродушно улыбнулся мастер Васкес, но глаза его остались колючими и настороженными.
– Полагаю, это не случайная встреча, – поморщился я.
– Нет, – подтвердил учитель фехтования и откинул полу плаща, высвобождая из-под нее рукоять шпаги.
– Могу чем-то помочь?
– Вы мне нравитесь, честно, – произнес Васкес, – но дело есть дело. Ничего личного.
– И много вам заплатили?
– Достаточно, – отрезал бретер и обнажил шпагу. – К бою!
Я с сомнением поглядел на свою трость, потом качнул саквояж и кинул его к ногам наемного убийцы.
– Тысяча золотых, – указал на весело звякнувшую сумку. – Забирай и проваливай.
– Пусть я и новичок в городе, – покачал головой Васкес, – но я знаю, у кого можно брать деньги, а у кого нет.
– Уверен?
– Более чем!
– Тогда потанцуем. – Я демонстративно поднял трость, а потом вдруг крутнулся на пятке и бросился наутек. В прежней жизни частенько приходилось спасаться бегством, да и жулики те еще рыцари без страха и упрека, а вот для бретера этот фокус оказался полной неожиданностью.
Показать врагу спину? Позор!
Да и золото! Оставить без присмотра эту бесову кучу золота?!
В итоге, прежде чем кинуться вдогонку, Васкес промедлил мгновение или два, тем самым позволив мне оторваться на добрый десяток шагов. Впрочем, до выхода из лабиринта узеньких улочек еще оставалось бежать и бежать, когда он сократил отставание, и меж лопаток начало зудеть в ожидании неминуемого удара в спину.
Бесы побрали бы длинные ноги Васкеса!
Скатившись с очередной каменной лестницы, я поднажал, пронесся по узенькому переулку и едва не поскользнулся в грязи, поворачивая за угол. Там резко развернулся и только перехватил трость двумя руками, как следом вылетел Васкес. Вылетел – и кубарем покатился по земле, когда увесистая рукоять с хрустом врезалась ему в колено.
Устраивать фехтовальный поединок с мастером шпаги?
Вот уж и даром не надо! По старинке оно надежней…
Распластавшийся в грязи бретер оперся на свободную руку и наугад взмахнул шпагой, но я уже скользнул ему за спину и со всего маху врезал по затылку. Неожиданно резко хрустнуло; Васкес обмяк и уткнулся лицом в лужу помоев.
Я осторожно подступил к нему, попытался нащупать пульс, но нет – фехтовальщик отправился в Бездну.
Досадно, стоило бы расспросить для начала. Погорячился, но с этим неблагодарным ублюдком по-другому было нельзя. Запросто мог во мне дырок наделать.
Тут я вспомнил о золоте, рванул обратно и едва не опоздал: рядом с саквояжем уже отирался какой-то бродяга.
– Ну-ка брысь! – рявкнул на него, и оборвыша словно ветром сдуло.
Слава Святым! Хоть в чем-то повезло.
Я подхватил саквояж и поспешил к скверу, ломая голову над тем, кто навел на меня Васкеса. Вариантов на самом деле было немного: либо кто-то из своих, кто был в ресторации, либо сам Ференц.
Изящная комбинация, если так подумать: одним махом и от меня избавиться, и золото заполучить.
Но зачем? Какой толстяку прок от моей смерти?
Как выяснилось немного позже – никакого. Господин старший дознаватель надзорной коллегии Ференц Ольтер дожидался меня на лавочке с перерезанным горлом.
Тучная фигура перекосилась, и казалось, что толстяк просто развалился передохнуть, но остекленелые глаза, рассеченная глотка и залитая кровью одежда сразу дали понять, что ловить здесь больше нечего. И даже наоборот, надо уносить ноги, пока не поймали уже меня.
Вокруг скамьи с мертвецом толпились зеваки, где-то неподалеку слышались резкие свистки, и, не желая искушать судьбу, я зашагал прочь. Сделав крюк, вышел через дальние ворота и вернулся к «Жареному карасю» с другой стороны.
– Домой, – скомандовал охранникам, забрался в карету и кинул под ноги трость с перепачканной кровью рукоятью.
Кто-то сдал нас, кто-то свой.
Но кто именно? Кто мог знать, куда я собираюсь?
Дега, телохранители, возможно, что-то слышали собравшиеся на поминки подельники. И…
…и как вариант – сослуживцы Ольтера. Не разговоры ли Ференца со своим всемогущим шефом о моей скромной персоне стали причиной его безвременной кончины? Быть может, связи того самого «человека со связями» оказались несколько обширней, нежели предполагал толстяк?
Догадки, сплошные догадки и предположения.
И что-то подсказывало мне – дальше будет только хуже.

Надо ли говорить, что так оно и оказалось?
Стоило только выбраться из заехавшей во внутренний дворик ресторации кареты и достать с сиденья перепачканный грязью саквояж, как рядом тут же оказался один из охранников.
– Мастер, тут вас какой-то мальчонка дожидается, – озадаченно произнес громила. – Бормочет, мол, от знахарки какой-то микстура. От кашля вроде…
От знахарки? Микстура от кашля?
– Прикажете гнать взашей? – неправильно расценил охранник мою заминку.
– Нет, зови, – распорядился я и повернулся к Ори: – Разыщи Клааса и возвращайся. Гастон, жди, сейчас на Закатный рынок поедем.
Выудив из кошеля мелкую монету, я сунул ее мальчонке-посыльному, взамен получил набитый травой мешочек и, не глядя, кинул его в карету.
Сбор от кашля был весточкой от приглядывавшей за Бертой знахарки.
Ада давала знать, что стряслось нечто непредвиденное.
Но что именно?
Вернулся Леопольд или случилась очередная беда?
Ставлю на второе. Бесы!
– Мастер! – выскочил из ресторации растрепанный и запыхавшийся Дега. – Что-то случилось?
– Верни на место, – сунул я ему саквояж и, не став ничего объяснять, забрался в карету: – Гастон, едем! – крикнул кучеру и раздраженно захлопнул за собой дверцу.

2

На рынке надолго не задержался. Велев подручным встречать через час у моста Святого Вацлава, выбрался из кареты и быстро затерялся в толпе. Побродил какое-то время меж рядов, стянул сюртук, нахлобучил на голову прихваченную из кареты мятую матерчатую кепку и через дыру в заборе выбрался на соседнюю улицу. Покрутился по знакомым подворотням, дополнительно проверяя, нет ли хвоста, и только тогда отправился к знахарке.
Но сразу к ней заходить не стал. Для начала постоял на соседнем перекрестке, присмотрелся, прислушался.
На первый взгляд все было спокойно, только вот, если ждут профессионалы, ничего не увидеть и не услышать. С другой стороны, а с какой стати меня здесь кому-то караулить? Государевым людям или даже ватаге наемников в ресторацию вломиться – невелика проблема. Впрочем, оставался еще неведомый человек со связями …
Оставался – да, но не шарахаться же теперь от каждой тени!
И, опустив пониже козырек кепки, я решительно зашагал по Монастырской.
Прошелся мимо особняка Берты, глянул на домик знахарки – тишина и спокойствие, а на сердце неспокойно.
Вот неспокойно – и все тут.
Впрочем, удивляться этому не приходится: денек сегодня хорошими новостями не баловал.
На всякий случай вытащив шило из-за голенища сапога, я спрятал его под наброшенный на руку сюртук, вернулся к домику ведьмы и постучал в дверь.
Ада открыла сразу, будто у окна сидела.
– Ой, беда, мастер Шило, – с ходу запричитала она. – Ой, беда-то какая!
Я шагнул через порог и потребовал:
– Говори толком, что стряслось!
– Красавицу вашу увезли! Под белы рученьки взяли, в карету усадили и увезли…
– Кто? – сипло выдохнул я. Внутри все обмерло, сердце заколотилось с неровными перерывами, грудь обожгло острой болью. Почуяв слабину, заточенные в душе бесы встрепенулись, но мне почти сразу удалось вновь скрутить их в бараний рог. – Говори! – прохрипел, вытирая выступившие на глазах слезы.
– Вы проходите! Присаживайтесь, – заладила старуха. – В лице ни кровиночки не осталось, давайте чайком напою.
Я оттолкнул от себя знахарку и прошипел:
– Не зли меня, старая…
– Экзорцисты увезли, – сообщила наконец Ада. – Страхолюдины эти в плащах кожаных.
– Когда?
– Давненько уже мальчонку за вами посылали, – наморщила старуха и без того морщинистый лоб. – С час назад, дай Святые памяти…
– Просто усадили в карету и увезли?
– Так и было, – подтвердила знахарка и вновь потянула меня в сторону кухни. – Выпейте травяного отвара, мастер Шило, лица на вас нет. Совсем нет…
– Успокойся! – потребовал я. – Сколько их было?
– Да разве отсюда разглядеть?
– Вещи?
– Вещи?
– Да, вещи! Были у нее с собой какие-нибудь пожитки?
– Не знаю… – промямлила ведьма. – Не знаю, ничего такого не видала.
Я обдумал услышанное и приказал:
– Никуда не уходите, ждите меня.
– Так и сделаем, куда нам со старым идти? Некуда, – закивала бабка, всерьез обеспокоенная перспективой не только лишиться стабильного дохода, но и жилья. – Будем ждать, мастер Шило.
– Вот и ждите.
Сбежав с крыльца, я пересек дорогу, заскочил на невысокую ограду и спрыгнул прямо на аккуратный цветник. Дверь особняка оказалась заперта, в окнах – никого.
Не соврала, выходит, знахарка, не напутала ничего сослепу. Как Леопольд исчез, Берте из дома выходить строго-настрого запретили. Да и брат-экзорцист постоянно при ней находился.
Выходит, если хочу разобраться в случившемся, придется идти на поклон к отцу Вильяму, а это как в сердце острый нож. Терпеть не могу этого ханжу, просто ненавижу.
Понять бы еще, какая муха его укусила. Неужто по Леопольду подвижки появились?
Беззвучно выдохнув ругательство, я взял себя в руки и, выбравшись со двора, отправился к набережной Эверя. Покрутился у моста Святого Вацлава, отыскал дожидавшуюся там меня карету и велел гнать во дворец.
Но к куратору не пошел. Пока ехал, как следует обмозговал сложившуюся ситуацию и решил не горячиться. Если уж начались всяческие непонятности и неприятности, не дело наобум в мышеловку соваться.
Вдруг отец Вильям и меня решит под замок посадить? С него станется.
Да и человек со связями  может какую-нибудь пакость учинить. Лучше поберечься.
Поэтому достал шкатулку с дорожным письменным набором, быстренько накидал пару строк и велел Ори отнести записку Джеку Пратту.
За ним должок, он в невеликой просьбе не откажет…

Рыжий явился минут через десять, и явился очень сильно не в духе.
Я распахнул дверцу, намереваясь выбраться наружу, но Джек немедленно запихнул меня обратно, сам забрался следом и рыкнул:
– Беса в душу, Себастьян! Да не высовывайся ты!
– А что случилось? – опешил я от такого приема.
– Что случилось? – переспросил Пратт, словно не веря собственным ушам. – Ты мою записку не получил, что ли?
– Нет, не было ничего.
– Тогда поздравляю, дружище, ты в полной заднице!
– А подробней?
– Ференц Ольтер – твоя работа?
– С чего это?! – тут уж пришла моя очередь в удивлении таращиться на приятеля.
– Точно не твоя?
Я несколько раз глубоко вздохнул и уже совершенно спокойно произнес:
– Слушай, Джек, зачем мне тебе врать? Мы ведь друг о друге столько всего знаем, что не на одно колесование хватит…
– Видели, как ты сегодня общался с Ференцем, – пояснил Пратт, – а еще тебя видели в сквере, где его зарезали, сразу после убийства. Многовато совпадений, не находишь?
– Ольтер должен был свести меня с Якобом Ланье, – пояснил я, решив выложить все начистоту. – Он запросил тысячу крон за посредничество, но кто-то добрался до него раньше. Это был не я. Джек, сам посуди, зачем мне было так подставляться?
– Официальная версия гласит, что ты причастен к смерти Живица, а толстяк сумел прихватить тебя на горячем.
– Официальная версия? – неприятно удивился я. – Уже есть официальная версия?
– А как ты думал? – фыркнул Джек. – Сначала прошла информация, что убийство Майло – твоих рук дело, а час назад поступило распоряжение задержать тебя, если вдруг явишься во дворец. Ордер на арест пока не выписан, но, по слухам, только из-за того, что до сих пор не решен вопрос, кто именно будет проводить задержание. Страже доверия мало, а Якоб Ланье от этого дела самоустранился, хотя, по идее, ему сейчас полагается рвать и метать…
– Откуда знаешь?
Пратт поморщился, но решил не юлить и пожал плечами:
– Да так, пообщался с ним сегодня по старой памяти.
Начинал рыжий пройдоха свою карьеру именно в надзорной коллегии, поэтому я только кивнул.
– Понятно. – И спросил: – Ну и как старик?
– Старик всех нас еще переживет, – коротко хохотнул приятель. – Но разговор-то не о нем. Разговор о тебе. Бежать тебе надо из столицы и чем раньше, тем лучше.
Я даже раздумывать над этим предложением не стал и покачал головой:
– Не вариант.
Пратт зло выругался и встряхнул меня за плечо:
– Ты не понимаешь, да? После ухода Паре все изменилось! Останешься в Акрае – тебя достанут! Пусть ты и скупил всех на корню, но даже продажные стражники не смогут долго тебя покрывать!
– Это ты не понимаешь, Джек, – вздохнул я. – Убегу сейчас – не убегу, достанут меня в любом случае. Мне нужно несколько дней, чтобы разобраться с делами, а потом я исчезну.
– Это безумие!
– Со дня на день придет корабль с опиумом, если не выполню своих обязательств перед партнерами, мне конец.
– Поручи это кому-нибудь!
– Был бы жив Фаре – поручил бы ему, а так – некому. И к тому же, – я задрал рукав и продемонстрировал охвативший запястье серебряный браслет, – сам посуди, ну куда мне бежать?
– Это то, что я думаю? – помрачнел рыжий пройдоха.
– Окольцевали, – подтвердил я. – Отец Вильям всегда будет знать, где я скрываюсь.
Пратт обреченно вздохнул и взглянул на меня как-то очень уж пристально.
– Твой арест будет очень некстати, – многозначительно произнес он.
Я понимающе усмехнулся и убеждать, будто не сдам его с потрохами, когда в ход пойдет раскаленное железо, не стал. Вместо этого похлопал Джека по плечу и со всей возможной уверенностью заявил:
– Не волнуйся, его преосвященство меня не сдаст. Кое-кто важный заинтересован в том, чтобы я покуда оставался на свободе.
– Ты о своем господине с артритом? – встрепенулся Пратт.
– Именно. Нарыл по нему хоть что-нибудь?
– Нет, – разочаровал меня Джек. – Ты не представляешь, какой у нас последнее время творится бардак! Канцелярию канцлера разогнали до последнего человека, набрали непонятный сброд, а кому за их благонадежность отвечать? Пурпурной палате или надзорной коллегии? Хрена, Себастьян! Охранке! А значит – мне.
Я не стал делать вид, будто проникся его заботами, и вместо этого спросил:
– Совсем ничего нет?
– Замечали пару раз подходящего под описание человека, – вздохнул Джек, – и вроде как не сам он по себе был, а с кем-то из свиты принца Августина. То ли новый счетовод, то ли еще какая крыса канцелярская. Расплодилось их свыше всякой меры, зла не хватает!
Я несколько раз кивнул, осмысливая услышанное.
На счетовода мой болезный господин нисколько не походил, эту версию отбрасываем как мертворожденную.
Но тогда кто он? Приближенный самого принца Августина или доверенный человек кого-то из его свиты? И ведь не сам по себе он решил оказать покровительство некоему жулику! Не сам – точно. Но что тогда от меня потребуется взамен?
– Ты чего хотел-то? – спросил Джек и прищелкнул пальцами у меня перед носом. – Себастьян!
Я отмахнулся и молча откинулся на спинку.
– Да пойми, нет у меня времени самому этого типа пасти! – заявил рыжий. – Ты хоть представляешь, сколько работы навалилось? Я не помню уже, когда последний раз хотя бы четыре часа проспать получилось!
– То-то нервный такой, – хмыкнул я.
– Тебя бы на мое место! – разозлился Пратт. – Я же не двужильный! И так зашивался, а еще у его высочества послезавтра юбилей, вся знать в столицу съехалась!
– И герцог Мор тоже?
– Все съехались! Все! – всплеснул Джек руками, и на его пальцах блеснули драгоценные камни многочисленных перстней. – Их апартаменты проверить надо, их самих проверить надо, всю их челядь проверить надо! Да у меня никакой личной жизни уже не осталось!
Я холодно усмехнулся:
– Ждешь, что я тебе посочувствую? Так мне бы твои проблемы, дружище.
– Беса в душу, Себастьян! – выругался Джек. – Беги! Беги, пока не поздно! Понимаешь?
– Понимаю, но не могу.
И не только из-за браслета, долгов и опиума. Берта. Еще оставалась Берта.
– Не можешь, – с тяжелым вздохом признал рыжий пройдоха и уставился на свои унизанные перстнями пальцы. – Ладно, говори тогда, зачем пожаловал.
– Сможешь переговорить с отцом Вильямом?
Джек скривился, будто уксуса хлебнул, но отказывать в просьбе не стал:
– Что ему передать?
– Узнай, куда перевели Берту Морянек.
– Берту Морянек? – удивился Пратт и переспросил: – Постой, твою Берту?!
Я кивнул.
– Отец Вильям решил взять тебя за яйца?
– Узнай, чего он хочет.
– Жди.
Джек выбрался из кареты и зашагал к служебным воротам. Я с сомнением посмотрел ему вслед – а ну как сдаст? – но панике поддаваться не стал, вместо этого наполнил стаканчик полынной настойкой, опрокинул его в себя и постарался расслабиться.
Получилось не очень. Так и казалось, что вот-вот налетят стражники и утащат в преддверие Бездны, метко прозванное своим создателем «Тихим местом». Вовсе не удивлюсь, если Святому Огюсту довелось в свое время побывать в Пустоте; там действительно тихо.
Вот уж где тихо, так это там.

Пратт вернулся минут через десять. Спокойно подошел к карете, приоткрыл дверцу и забрался ко мне.
– Отец Вильям на выезде, – сообщил он.
– Святые угодники! – выругался я. – Не знаешь, где можно его найти?
Джек покачал головой:
– Говорят, его нет в городе.
– А когда вернется?
– Тоже не сказали. Но ни сегодня, ни завтра точно не вернется.
– Бесов праздник!
Рыжий пройдоха немного помялся и спросил:
– Что будешь делать?
– Залягу на дно.
– Разумно, – одобрительно кивнул Пратт, приняв мои слова за чистую монету, и приоткрыл дверцу, но я его не отпустил.
– Джек!
– Да, Себастьян?
– Джек, что за дела у тебя с Ланье?
Пратт дернул себя за вислый рыжий ус и пробурчал:
– Он не станет меня слушать, а я не стану подставляться и просить за тебя. Старик старых правил, за Ференца он сожрет нас обоих.
– Ты не ответил на вопрос, Джек, – напомнил я. – Ты ведь не продашь меня Ланье, дружище?
Пратт обхватил ладонью мой затылок и притянул к себе.
– Не говори так, Себастьян… – рыжий выдержал паузу, потом ухмыльнулся, – а то вздую.
– Уходишь от ответа? – улыбнулся я, как-то сразу успокоившись на его счет.
– Государственная тайна, – отрезал Джек.
– Врешь ведь поди?
– Да ладно тебе, Себастьян! – отмахнулся Пратт. – Из любого душу вынешь.
– Приходилось, да…
Приятель очень внимательно посмотрел на меня и поморщился.
– Рассказывай, – потребовал я, зная, что информация подобного рода никогда не бывает лишней.
– Не так давно из надзорной коллегии начала уходить служебная информация, Ланье по старой памяти обратился ко мне.
– С какой стати?
– Понадобился специалист моего профиля, – пояснил Джек и задумчиво потер выглядывавший из-под обшлага серого сюртука завиток татуировки.
– И? – поторопил я его.
– И я нашел в кабинете Ланье отрезанное человеческое ухо. Нетленное, понимаешь?
Я кивнул:
– Понимаю.
Подобные артефакты были в чести у армейской разведки Драгарна, и мне в свое время приходилось сталкиваться с ними не раз и не два. Подозреваю, где-то в сыром подвале за тридевять земель отсюда сидит безухий бесноватый и пишет, пишет, пишет звучащие в его голове разговоры.
А бывает, им и глаза вырывают…
При воспоминании о слепом художнике меня передернула нервная дрожь, я вздохнул и поежился:
– Надеюсь, у себя ты подобных сюрпризов не обнаружил?
Наговорить в кабинете Джека мы успели столько, что хватит на колесование и еще на четвертование останется.
– На наше с тобой счастье – нет, – хмыкнул Пратт, попросил: – Ты только не попадись. – Выбрался из кареты и зашагал к служебным воротам дворцового комплекса.
Я подождал, пока он скроется из виду, и окликнул кучера:
– Гастон!
– Да, мастер?
– Знаешь, где находится столичная резиденция герцога Мора?
– Я знаю! – сообщил Ори и ловко забрался на козлы. – Здесь недалеко.
– Поехали!

Дворец герцога Мора располагался в тенистом районе, где под сенью вековых вязов гулял легкий ветерок и стоял густой дух свежескошенной травы. Летний зной там не ощущался совершенно, на улицах царила идеальная чистота, и чуть ли не на каждом шагу в воздух взметывались струи многочисленных фонтанов.
Будто в другом мире очутился.
Городским стражникам местные аристократы охрану своего покоя не доверяли, поэтому на глаза то и дело попадались крепкие парни в неброских, строгого покроя сюртуках, но моя карета выглядела достаточно респектабельно, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания.
Мало ли, вдруг портной по вызову явился или цирюльник. Бывает…
Проехав за каменную стену, оставшуюся от давным-давно снесенного оборонительного вала, кони начали подъем на самую кручу нависавшего над Эверем холма. Вид на город отсюда открывался просто волшебный, но сейчас красоты Акраи волновали меня меньше всего. Другим была голова занята, совсем другим.
Когда подковы зацокали по замощенной булыжниками площадке перед служебными воротами резиденции, я распахнул дверцу и велел Гастону остановить лошадей. После чего спрыгнул с подножки и встал точно напротив будки привратника.
Подходить и стучать не стал, привлекать к себе внимание криком – тоже.
Просто оперся на трость и принялся поглядывать на вытащенные из кармана часы.
Привратник выскочил на улицу через пять минут.
– Чем-то могу помочь? – поинтересовался он.
– Вы – нет, – ответил я, не сдвинувшись с места.
– Это частная территория, уважаемый, – напомнил служитель. – Здесь нельзя находиться без веской причины.
– Частная территория там, – указал я на ограду. – Поэтому я и стою здесь, а не там.
– Если немедленно не уйдете, вызову охрану!
– Логично.
Служитель задохнулся от возмущения, но прежде чем успел что-либо предпринять, на улицу выглянул неприметный человечек в ливрее цветов герцога. Он смерил меня цепким взглядом опытного шпика и указал на калитку:
– Следуйте за мной.
Привратник беспрекословно отступил в сторону; я прошел в ворота и моментально оказался в «коробочке» – пара крепких парней впереди, двое громил сзади. Еще и псарь с тремя волкодавами на привязи будто случайно неподалеку прогуливается.
Только дернись – порвут.
Я, впрочем, дергаться не собирался и спокойно зашагал по выложенной мраморной плиткой тропинке, петлявшей меж фигурно подстриженными кустами с одной стороны и ровной-ровной живой изгородью с другой.
Долго идти не пришлось: в дом меня приглашать не стали и вместо этого проводили к летней веранде.
– Проходите, – предложил неприметный в ливрее.
Я поднялся по деревянным ступеням и уселся напротив пожилого господина, прятавшегося от летнего зноя в тени беседки.
– День добрый, Себастьян, – поздоровался со мной Малькольм Паре. – Кто подсказал, что я в городе?
– Простая догадка, – признался я. – Проигнорировать семидесятилетие его величества со стороны герцога Мора было чрезвычайно опрометчиво, а где он, там и вы.
– Ты всегда отличался ясностью мышления, – улыбнулся Малькольм. – Выпьешь вина?
– Благодарю, не стоит. Сегодня слишком жарко, а мне еще работать.
– Если ты пришел просить о заступничестве, боюсь, ничем не смогу помочь, – вздохнул Паре. – Я уже не пользуюсь былым влиянием, да и положение его светлости весьма шаткое, если не сказать сомнительное.
– Даже так? – хмыкнул я, ничуть не удивившись осведомленности бывшего патрона о моих проблемах с законом.
– Его величество плох и давно уже не принимает самостоятельных решений, а герцога Гастре, который мог бы осадить принца Августина, с нами, увы, больше нет.
– А кронпринц Иоанн? – поддержал я беседу, собираясь с мыслями. – Ведь именно кронпринц наследует трон, не так ли?
– Кронпринц слаб и этим интересен части дворянства, но реальная власть сосредоточена в руках канцлера.
– И он этим воспользуется?
– Мудрый человек довольствовался бы сложившимся положением дел, но принц Августин для этого слишком тщеславен. Именно поэтому его предшественник на посту канцлера и устроил брак старшей дочери кронпринца с первенцем герцога Мора.
– Влить молодое вино в старые мехи? – усмехнулся я. – Не самая умная затея. Может прорвать.
– Не нам о том судить, – пожал плечами Малькольм Паре. – Как бы то ни было, принц Августин пользуется поддержкой армии, а это немаловажно.
Про флот я спрашивать не стал, адмирал приходился дальней родней герцогу Мору, а кровь не вода.
– Празднование юбилея его величества пройдет в теплой и дружественной атмосфере? – улыбнулся я вместо этого и с показной непринужденностью откинулся на спинку плетеного стула.
– О, это будет чудесный праздник! – уверил меня Паре и недобро усмехнулся: – Главное, чтобы его величество не отдал Святым душу прямо во время застолья. – Он поднялся на ноги, подошел к окну и глянул на излучину огибавшего холм Эверя. – Зачем ты здесь, Себастьян?
– Малькольм, у вас остались связи в ордене Изгоняющих?
– Последнего надежного человека сослали в Руг три месяца назад, – разочаровал меня глава королевской тайной службы в отставке. – Извини, Себастьян, я не смогу тебе помочь. С новым его преосвященством у меня сложились не самые лучшие отношения, мое заступничество только навредит.
В груди заворочалась порожденная разочарованием тоска.
«Мог хотя бы попытаться», – мелькнула гаденькая мысль, но я задавил ее в зародыше и поднялся на ноги.
– Что ж, стоило попытаться…
– Держись от них подальше, – посоветовал Малькольм Паре.
Держись от них подальше? Хороший совет!
Жаль воспользоваться им нет никакой возможности.
– Так и сделаю, – тем не менее пообещал я и на прощанье протянул собеседнику руку; Малькольм неожиданно сильно стиснул мою ладонь своей и удержал на месте.
– Знаешь, Себастьян, – задумчиво проговорил он, – я смотрю вокруг и пытаюсь понять, что мы сделали не так, когда от нас еще что-то зависело. Мы хотели взять под контроль переселенцев из Пахарты, а вышло так, что под нашей защитой их община в разы усилила свое влияние, и теперь хвост вертит собакой. Мы планировали завалить Драгарн дешевым опиумом, но чем больше уходит дурмана на закат, тем больше оседает его у нас. Мы шли в правильном направлении, но дорога, вымощенная благими намерениями, привела нас прямиком в Бездну. Как так получилось, можешь мне объяснить? – Он сделал паузу и вздохнул. – Вот и я не могу. – Паре невесело усмехнулся и разжал пальцы. – Старики всегда смотрят в прошлое, Себастьян. Не повторяй этой ошибки, живи настоящим.
– Прошлое как камень на шее, – ответил я. – От него не убежать. – И, пожелав бывшему начальнику удачи, вышел из беседки под палящие лучи солнца.
Покинув усадьбу герцога Мора, я велел Гастону ехать обратно ко дворцу, там выбрался из кареты и зашагал по переулку.
– Мастер? – озадачено окликнул меня Ори.
– Ждите здесь! – отмахнулся я. Встал на углу, оглядел улицу и направился к заведению с небрежно намалеванным на вывеске клоуном.
«Хромой циркач»? – на ходу задался вопросом, держа в голове совет болезного господина заглянуть туда и пропустить пива, и пробормотал:
– Он самый.
Когда справлялся у знакомых жуликов, никто ничего определенного об этом заведении не сказал, да я и не усердствовал особо – хозяин мог быть вовсе не при делах, а за связного там выступает скромный полотер или смазливая разносчица, а то и скромненько приткнувшийся в углу завсегдатай-забулдыга, на которого никто давно уже не обращает внимания.
К тому же встречаться с вербовщиком я не собирался, но вот пришлось. Пути Святых неисповедимы, и все такое.
По крутой лестнице я спустился в подвал и подошел к стойке, которую меланхолично протирал лысоватый мужичок средних лет.
– Пару пива, – бросил на прилавок несколько мелких монет и усмехнулся: – Вывеску обновить пора, не находите, уважаемый?
Буфетчик без особой спешки выставил деревянные кружки и с чувством собственного достоинства произнес:
– Вывеске без малого двести лет, и принадлежит она кисти самого Жиля вон Барга! Чтобы вы знали – работами его может похвастаться не всякий музей.
– Кто бы мог подумать, – удивился я, подхватил свой заказ и ушел в темный угол. Там выставил кружки на стол, одну передвинул на дальний край, из второй отхлебнул и невольно поморщился.
Кислятина.

Вербовщик появился через час и две кружки дрянного пива. Болезного вида господин очень осторожно и еще более медленно спустился по крутой лестнице, оглядел полутемный зал и сразу направился ко мне.
– Удивительная встреча, – произнес он, усаживаясь напротив.
– Давайте не будем ходить вокруг да около, – предложил я, спрятав в карман выложенные до того на стол часы. – Ваши условия?
Сомнений в том, что меня вербуют, не было изначально. И в самом деле – ну кто будет держать канцелярскую крысу с таким-то артритом?
– Вы очень проницательны, – мягко улыбнулся незнакомец и погладил свисавший с шеи мешочек. – И это не комплимент. Простая констатация факта.
Я в очередной раз окинул взглядом питейное заведение, но, помимо буфетчика за стойкой, никого больше не заметил. Тогда сделал очередной глоток пива и напомнил о своем вопросе:
– Так что вы можете мне предложить?
– А что вы хотите получить?
– Одно следует из второго.
– И все же?
Начиная из-за этой игры в слова понемногу звереть, я тем не менее усилием воли заставил себя успокоиться и напрямую заявил:
– Если вы полагаете, что я могу быть вам полезен, то неплохо для начала решить мои проблемы с законом.
– Непросто выйти сухим из воды после убийства дознавателя надзорной коллегии, – поморщился собеседник.
Заявлять о собственной невиновности я не стал. К чему впустую сотрясать воздух? При любом раскладе принц Августин мог бы решить все мои проблемы одним росчерком пера, но болезный господин прилагал достаточно усилий, чтобы сохранить нашу связь в тайне, поэтому на подобное развитие событий не приходилось рассчитывать изначально.
И я решил поторговаться:
– Мне нужна декада. Всего одна декада.
– А потом?
– А потом я рассчитаюсь с вами и навсегда покину Стильг.
– И куда же вы отправитесь? – скривил вербовщик губы в высшей степени неодобрительной ухмылке. – В Марну, в родовое имение? Или в Довлас под защиту старинного приятеля? Так вас достанут и там, господин Март. Непременно достанут. И никто, уж поверьте мне, даже не подумает вступиться. Хотите потратить остаток жизни, бегая из одного угла Святых Земель в другой? Или подадитесь в наемники, благо эта братия сейчас в Руге в большой цене? – Болезный вновь погладил бархатный мешочек на груди и покачал головой: – Подобный исход мало вас прельщает, правильно?
– А что же можете предложить мне вы?
– За небольшую услугу вы получите надежное убежище, где никому и в голову не придет вас искать.
Я не поверил ни единому слову и не посчитал нужным этого скрывать:
– Самое надежное убежище на пять локтей под землей, не так ли?
– Вздор! – фыркнул вербовщик. – Разбрасываться профессионалами вашего уровня просто глупо! Мы рассчитываем на длительное сотрудничество, с выплатой соответствующего вознаграждения, разумеется.
– Что от меня требуется?
– Кое-что по вашему профилю, – ушел от прямого ответа вербовщик.
– Придется кого-то убить?
– Что за вздор?! – возмутился собеседник. – Разумеется, нет! Еще раз повторяю – услуга потребует от вас профессиональных умений официала ордена и не более того. Это все, что сейчас могу сказать. Конкретика будет позже.
– Когда? Когда будет конкретика? – уточнил я и не думая успокаиваться.
Кому-то понадобился личный экзорцист, который не боится запачкать рук?
Странно.
Болезный досадливо поморщился и объявил:
– Поговорим об этом послезавтра, в первый день месяца Августины Травницы, если вы к этому времени еще не угодите за решетку.
– Значит, не сможете помочь?
– Нет, – отрезал вербовщик. – Это ваша ноша, вам ее и нести.
Разобраться со всеми делами за пару дней я точно не успевал, но вновь заводить старую шарманку посчитал излишним. С ходу принимать предложение – тоже.
– Ваше безопасное убежище – кот в мешке, ваша работа – наверняка мероприятие из премерзких. Так какой резон мне вести с вами дела?
– Вы не в том положении, чтобы торговаться, – с невозмутимым видом произнес болезный господин.
– Не могу сказать, что заинтересован в сотрудничестве на таких условиях, – прямо заявил я, решив слегка прощупать собеседника. – Мне нужна гарантия безопасности на ближайшую декаду, но это не в ваших силах. Деньги? Не слышал ничего о деньгах, да и ни к чему они висельнику. Остается невнятное предложение о покровительстве, но будем откровенны – этого недостаточно.
– Ваш браслет, – прикоснулся вербовщик к своему запястью. – Вы не забыли о нем?
– А что с ним не так? – поинтересовался я.
– Перестаньте! – Болезный закашлялся и судорожно стиснул бархатный мешочек, сквозь плотную ткань которого отчетливо проступило очертание перстня. – Этот браслет не снять, а между тем он позволяет отыскать вас где угодно, хоть на дне морском, хоть в самой Бездне! – Вербовщик отдышался и продолжил: – Орден Изгоняющих пока что сохраняет нейтралитет, но если его преосвященство примет решение посодействовать правосудию, уже к вечеру вы окажетесь в «Тихом месте». Или, кто знает, сразу на виселице.
Я глянул на собеседника поверх кружки с пивом и приподнял в притворном удивлении брови:
– Вот как? Шантаж?
Возмущаться болезный господин не стал.
– Нет, не шантаж, – покачал он головой, бесстрастно взирая на мою кислую физиономию. – Дабы удержать орден от сотрудничества с властями, нам приходится прилагать определенные усилия. Ваша услуга с лихвой компенсирует нам эти беспокойства, но если нет – мы просто умоем руки.
– Логично, – хмыкнул я, – но недостаточно для меня.
– Никто и ничто не держит вас здесь.
– Не держит, – подтвердил я. – Пиво – редкостная дрянь.
– И чего же тогда вы хотите от меня услышать? – потребовал болезный господин, впервые за время разговора проявляя раздражение.
– Хочу прояснить два момент.
– Слушаю вас.
Я улыбнулся и, зная наверняка, что собеседнику вопрос по вкусу не придется, спросил:
– Какие гарантии, что вы сдержите слово и окажете мне ответную услугу? Когда дело сделано, гораздо проще спустить исполнителя под пирс. К чему лишние траты?
– Боюсь, мы опережаем события, – поморщился вербовщик, доставая из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, – но раз уж вы ставите вопрос ребром, сообщаю, что с нашей стороны услуга уже оказана. Ознакомьтесь.
Ничего не понимая, я развернул бумагу и едва не присвистнул от удивления.
Это было помилование. Помилование Себастьяна вон Марта, графа Сольгрева, известного также как Себастьян Шило, собственноручно подписанное его величеством Густавом Седьмым, королем Норвейма, владетелем Руга, и завизированное гроссмейстером ордена «Пламенной длани» и главой Святого сыска.
Я судорожно глотнул пива и во все глаза уставился на вербовщика. Тот спокойно забрал у меня документ и улыбнулся:
– Даже не спрашивайте, сколько запросили за ваше помилование. – И уже на полном серьезе он добавил: – Согласитесь, никто и никогда даже не подумает искать вас в Норвейме.
– Это точно, – согласился я, про себя подумав, что одного только этого документа хватит для обвинения как минимум в государственной измене.
– Получите его на руки послезавтра, – пообещал болезный господин и, неверно истолковав мои колебания, спросил: – Надеюсь, вы не думаете, что это подделка?
Подделка? Вот уж не думаю! Нет, здесь идет игра по-крупному…
– Ни в коем случае, – уверил я собеседника. – Даже мысли такой не было.
Вербовщик спрятал помилование и вновь погладил свисавший с шеи мешочек.
– И раз уж об этом зашел разговор, не думаю, что нас устроит ваш отказ.
– Не думаю, что я могу позволить себе отказать вам, – ответил я.
Болезный пристально уставился на меня и раздельно произнес:
– Послезавтра. Здесь. В одиннадцать вечера. – И совершенно буднично добавил: – Или мы спустим на вас собак.
– Буду, – пообещал я и усмехнулся: – Если собаки не доберутся до меня раньше.
– Вам понадобится пропуск. – Вербовщик передал мне прямоугольник плотной бумаги с оттиском гербовой печати. – Из-за празднования юбилея его величества район дворца будет оцеплен.
Я изучил разрешение на беспрепятственное перемещение по городу и не сдержал удивления:
– Он действует всю эту декаду?
– Надеюсь, это хоть немного облегчит вашу жизнь, – улыбнулся болезный господин.
– Замечательно. – Я спрятал пропуск и спросил: – Работать придется во дворце?
– Какое это имеет значение?
– Чтобы попасть туда, мне как минимум понадобится перстень официала.
Болезный господин посмотрел на меня с неприкрытым сомнением.
– Разве ваш друг не сможет провести вас внутрь? – поморщился он.
– На закрытую территорию – нет. Нужно будет подтвердить официальный статус. Особенно в день празднования юбилея его величества.
– Я решу это, – пообещал собеседник и спросил: – Какой второй момент вы хотели прояснить?
– Мне нужна информация.
– Какого рода?
– Куда перевезли Берту Морянек?
– А ее перевезли?
Удивление прозвучало в голосе собеседника столь естественным образом, что в его искренности как-то сразу не осталось никаких сомнений.
– Перевезли, – озадаченно повторил я. – Несколько часов назад.
– Никаких распоряжений насчет изменения условий домашнего ареста не было.
– А мой куратор, отец Вильям, не мог сделать это втайне от остальных?
– Отец Вильям даже справить малую нужду втайне от остальных не в состоянии! – отрезал вербовщик. – Будь принято решение перевезти Берту Морянек в другое место, я бы об этом знал. Вы ничего не путаете?
– Возможно, меня ввели в заблуждение, – пробормотал я и отмахнулся: – Не важно, забудьте.
– Так вы согласны?
– А у меня есть выбор?
– Выбор есть всегда, – легко раскусил болезный мою маленькую хитрость.
Я ненадолго задумался над формулировкой ответа, потом поднялся из-за стола и произнес:
– Приму решение, когда дело дойдет до конкретики. Но послезавтра здесь в одиннадцать я буду в любом случае. Даю слово.
– Пытаетесь выиграть время?
– Мне нужна декада, – поморщился я. – Эти два дня для меня ничего не решают.
– Послезавтра я буду готов посвятить вас в детали.
– Тогда увидимся.
Оставив на столе недопитое пиво, я нахлобучил на голову кепку и, легко взбежав по лестнице, зашагал к дожидавшейся меня карете.
В голове царил настоящий кавардак.
Берту официально никуда не перевозили – и это обстоятельство меняло решительно все.
Примерно, как прикуп Беса  к светлой  комбинации карт…

3

На этот раз к особняку Берты я подобрался с задов. Перемахнул через невысокую ограду, прошелся по саду, оглядываясь и прислушиваясь к собственным ощущениям.
Но нет – ничего. Все, как и раньше, все на своих местах.
Садовника только нет, и труба над кухонькой против обыкновения не дымит.
Не хватало людей, в этом-то и заключалась проблема.
За своим комплектом ключей заехать я не успел, поэтому, не мудрствуя лукаво, выдавил окно гостиной. Дотянулся до шпингалета, распахнул раму и взобрался на подоконник.
Но сразу внутрь спрыгивать не стал, сначала принюхался.
И – ничего. Ни табака, ни перегара, ни застарелого запаха крови.
Тогда прошелся по гостиной, настороженно выглянул в коридор, потом проверил прихожую. На кухне ничего необычного не обнаружилось, на втором этаже – тоже.
Все вещи лежали на своих местах, платяной шкаф Берты по-прежнему был забит дорогими нарядами, на туалетном столике стояла открытая шкатулка с драгоценностями.
Получается, болезный господин просто не в курсе, что Берту куда-то перевезли?
Я припомнил черные проницательные глаза собеседника и решил пока в словах вербовщика не сомневаться.
Но если Берту увезли не братья-экзорцисты, тогда кто?
Беззвучно выругавшись, я спустился в прихожую и замер посреди комнаты, восстанавливая в памяти ее обстановку. Шкафы, статуэтки, пуфики, подставка под зонты, коврик, брошенные на подоконник перчатки…
Но нет, все как обычно, все – как всегда.
И это странно: если обитателей дома уводили отсюда силой, почему тогда нет ни малейшего беспорядка? Берта ведь не кисейная барышня, она среди циркачей выросла! Да и после вовсе не кройкой и шитьем на жизнь зарабатывала – не один труп на ней и не два. Много больше. Для Берты налетчика ножиком или той же спицей ткнуть – в порядке вещей; так почему нет следов борьбы?
Недоуменно хмыкнув, я окинул быстрым взглядом кухню и прошел в гостиную.
Что здесь произошло? Что?!
Смежив веки, я восстановил в памяти обстановку комнаты, потом резко открыл глаза в надежде уловить хоть что-то неправильное, и действительно – кое-что было не так. Взгляд зацепился за сущую мелочь, на которую в обычной ситуации и внимания никто не обратит.
Просто был немного сдвинут со своего места диван.
Ерунда какая, да? Но ерунда ли?
Я опустился на одно колено и сразу увидел на ковре вмятину, оставшуюся от передвинутой на новое место ножки. Выходит, не ошибся.
Лучи заходящего солнца били прямо в широкое окно, и комната была хорошо освещена, поэтому за светильником я ходить не стал и попросту улегся на пол. Заглянул под диван и вскоре заметил тусклый серебряный отблеск у самого плинтуса. С трудом дотянулся самыми кончиками пальцев до оброненной кем-то безделушки и озадаченно уставился на серебряный колокольчик с одеяния брата-экзорциста. И не просто колокольчик, но вырванный с мясом.
А ведь знаю точно: пришивают их ох как крепко – Берте нипочем было не оторвать. Да и мужику далеко не всякому это под силу. Если только монах сам зацепился им за диван и резко рванулся. Или его рванули…
Я внимательно оглядел пол, потом обошел всю комнату, но больше ничего подозрительного не обнаружил. Тогда еще раз пробежался по дому и у двери черного хода приметил на косяке непонятное бурое пятно.
Кровь? Не факт, но очень похоже.
И если так – не значит ли это, что здесь тащили тело?
Выйдя на задний двор, я увидел на посыпанной гравием дорожке длинный след, словно бы оставшийся от волочения чего-то тяжелого, мысленно продолжил его и, не сдержавшись, выругался: след шел к погребу.
Бесов праздник!
Заскочив в приткнувшийся к особняку сарайчик, я отыскал среди садового инвентаря увесистый молоток, выбежал на улицу и парой резких ударов сбил с ржавых петель крышки погреба навесной замок.
Резкий металлический лязг разлетелся по округе, но меня это сейчас нисколько не волновало – из-под земли повеяло запахом крови. Сердце стиснула ледяная ладонь, дышать стало невмоготу, перед глазами все поплыло, а я лишь смахнул навернувшиеся на глазах слезы и по шаткой лесенке полез вниз. Усилием воли заставил умолкнуть рвавших на куски душу бесов, перевернул ближайшее тело на спину и с облегчением перевел дух.
Борода, седые космы, нос картошкой – не Берта, садовник!
Спихнул его с кухарки, обнаружил тут же брата-экзорциста с разбитой головой, но и только, больше никого в подвале не оказалось.
Берты здесь нет! Я с облегчением перевел дух, и стиснувшая сердце безнадега начала понемногу отступать, сменяясь лютой, бешеной злобой на всех и вся.
Играть со мной вздумали?
Ну-ну, сейчас поиграем…
Я поднялся наверх, вытер перепачканные пылью ладони о висевшую на веревке рубаху и направился к задней калитке, выходившей в узенький проулок позади дома. Пока шел, смотрел по сторонам и – увидел…
Увидел кружевной обрывок, зацепившийся за обломанную ветку.
Принюхался, уловил аромат любимых духов Берты и скрипнул зубами от злости.
Вот как, значит? Самые умные, да? Зря вы так…
Помассировав занемевшую с левой стороны грудину, я недобро усмехнулся, захлопнул за собой оказавшуюся незапертой калитку и зашагал по переулку. На соседнем перекрестке перекинулся парой слов с дожидавшимися меня у кареты охранниками и вернулся, но не в пустой особняк Берты, а к домику знахарки.
Поднялся на крыльцо, постучал и, когда старуха отперла дверь, решительно шагнул через порог.
– Святые угодники! – всплеснула руками Ада. – Да у вас в лице ни кровинки, мастер Шило! Узнали, что с Бертой?
– Нет, не узнал, – поморщился я, проходя на кухню. – Где старый?
– Да все в мастерской своей возится, совсем из ума выжил на старости лет! – Знахарка доковыляла до растопленной плиты и сняла с нее чайник. – Вы присаживайтесь, мастер! Сейчас напою вас свежим отваром. Сейчас-сейчас…
Возражать я не стал и послушно опустился за стол.
– Сейчас-сейчас, любезный вы мой, сейчас… – продолжала бормотать себе под нос бабка, наполняя кружку, потом выставила ее передо мной и вернулась к плите. – Сейчас что-нибудь на стол соберу, вы уж простите дуру бестолковую, сейчас все будет… – принялась она копаться в кухонном шкафу.
Я смочил в отваре губы и спросил:
– Яду-то успела сыпануть, старая? – спросил наобум, располагая одними лишь догадками, но вопрос угодил точно в цель.
Знахарка обмерла, словно не веря собственным ушам, а потом обернулась, и тут уж пришла моя очередь замирать на месте от изумления.
В сухоньких старческих ручонках дрожал нелепо огромный на фоне тщедушной ведьмы арбалет. И паника, плескавшаяся в безумных глазах Ады, не предвещала ничего хорошего.
Рывком перевернув стол, я вместе со стулом завалился на спину, и сразу – щелк! – туго стукнула арбалетная струна. Тяжелый болт насквозь прошил доски столешницы и засел в ней, щерясь целым венцом острых щепок.
«Ну, ведьма…» – только промелькнуло у меня в голове, и тут на кухню ворвался компаньон Ады. Наемник с ходу замахнулся пехотным тесаком; я коротко ткнул его каблуком сапога в колено, мениск не выдержал, и нога старого вояки подломилась.
С протяжным воем он растянулся рядом, а откатиться уже не успел, – трехгранный клинок вошел ему под челюсть по самую рукоять.
Мастерство не пропьешь…
Не тратя времени на высвобождение шила, я вскочил и взмахнул изогнутым пахартским ножом, отгоняя бросившуюся наутек знахарку обратно к кухонной мойке.
– Назад! – рыкнул я.
Ада взвизгнула и швырнула в меня арбалетом.
Пустое! Я легко отбил разряженное оружие в сторону, подскочил к ведьме и, ухватив за пучок седых волос, приложил головой о стену. После толкнул оглушенную старуху на мойку, приставил к шее нож и потребовал:
– Говори!
– Ничего не знаю, мастер! – залилась Ада горючими слезами. – Это все бес плешивый попутал!
– На куски порежу! – пообещал я, с досадой глянув на бездыханное тело старого вояки.
Дед свинью подложил? Да никогда не поверю, что у него ума на такое хватило!
– Это все старый, это он все устроил! – продолжила уверять меня ведьма, беззвучно сотрясаясь в рыданиях.
Я встряхнул ее и предупредил:
– Считаю до трех.
– Поверьте, мастер! – взмолилась знахарка. – Это он и его дружки меня с пути истинного сбили!
– С пути истинного тебя полвека назад сбили, – нахмурился я, но хватку слегка ослабил. – Рассказывай с самого начала. Упустишь что – зарежу.
– Не губите!
По морщинистым щекам Ады катились крупные слезы, вот только веры им не было ни на грош, поэтому я начал отсчет:
– Раз!
– Пощадите, мастер!
– Два!
– Все расскажу, все как на духу выложу, – пообещала Ада, – только не губите…
– Расскажешь что-нибудь полезное – не трону.
Старуха шмыгнула носом и попыталась отодвинуться от мойки; я не позволил и прижал ее обратно. Знахарка поерзала-поерзала, поняла, что ничего не выйдет, и зашамкала беззубым ртом.
– Все ведь невинно начиналось, – будто жалуясь, произнесла она наконец. – Просто просили не только вам о Берте докладывать, но и одному знакомцу этого олуха. Золота в два раза больше, а греха никакого – ну как устоять? Да и грозился старый меня со свету сжить, если упорствовать буду.
Я не поверил ни единому слову, но перебивать Аду не стал.
– Но вы ж знаете, мастер, коготок увяз – всей птичке пропасть, – всхлипнула бабка. – Попутал нечистый, вон до чего докатилась – на вас руку подняла…
– Когда это началось? – приступил я к допросу, поняв, что больше ничего полезного она уже не скажет.
– В начале зимы, аккурат как снег повалил, старый меня этим известием огорошил…
– Что сказал?
– Да разве ж теперь припомнишь?
– Жить хочешь? – поинтересовался я.
– Не губите, мастер! – задрожала Ада. – Сказал он, что улыбнулся ему золотом старый сослуживец, мол, они с ним в наемниках под одним кустом дристали, а теперь тот большим человеком стал. В шелка одевается, деньгами налево и направо сорит…
– Ты его знакомца видела?
– Нет, – быстро ответила старуха. – Не видала. Сколько ни упрашивала познакомить, только отшучивался, поганец…
– Дальше что?
– Дальше деньги платили. Исправно платили, без задержек. И ведь не требовали ничего особенного, а тут – такое…
– Что – такое?
– А нешто вы, мастер, не знаете? – горестно вздохнула старуха. – Велели весточку вам передать, будто Берту пугала эти огородные увезли. И куда деваться? Как им отказать было?
– А на самом деле?
– Да кто мне скажет? – вроде как даже удивилась Ада. – Но с нашей улицы никто к дому не подъезжал, у меня сон чуткий.
– Куда ее увезли?
– Ничего не знаю, – продолжала упорствовать старуха. – Велели только вам весточку послать и ничего не объяснили.
– Стрелять в меня тоже велели? – хмыкнул я.
– Нет, старый уверял, будто вы не появитесь больше. А потом вернулся с улицы весь смурной. «Что-то не так пошло», – говорит, а самого трясет всего. Ну, я и перепугалась до смерти…
Не появлюсь больше? Думали, рвану во дворец, а там меня за убийства повяжут? Все продумали, твари!..
– Похищение Леопольда – ваших рук дело?
– Нет! – охнула Ада. – Мы ни сном ни духом! Поверьте, мастер…
Я задумался, стоит ли верить уверениям ведьмы, не пришел ни к какому определенному выводу и спросил:
– Говоришь, старик смурной с улицы вернулся?
– Так и было, мастер! Это все он! Его затея, дурака старого!
– Знаешь, Ада, – ласково улыбнулся я, – вот ни за что не поверю, что ты ни разу за ним не подсмотрела!
– Так они никогда у дома не встречались! – объявила ведьма. – Уходил он, далеко уходил!
Я тихонько рассмеялся, убедившись, что нисколько в старухе не ошибся.
– А куда он уходил, Ада? Где со своим знакомцем встречался?
– Да кто ж мне скажет, дуре старой…
– Жить хочешь? – вновь поставил я вопрос ребром и слегка надавил ножом. Лишь слегка, но бритвенному лезвию хватило и этого, чтобы по морщинистой шее заструилась кровь.
Знахарку вмиг проняло до самых печенок.
– Один раз, аккурат, когда Леопольда хватились, я за старым проследила до гостиницы одной, – зачастила он. – Дрянной там район, местные его Акульей пастью кличут. Как улицы называются, не скажу, но проводить смогу, не сомневайтесь.
– Проводишь, – кивнул я, продолжая удерживать ведьму прижатой к мойке. – Если не врешь. Ты ведь не врешь мне, Ада?
– Святыми клянусь, чистую правду говорю!
– И гостиницу не выдумала?
– Не выдумала! Да только не знаю, как она называется!
– А была ли гостиница, Ада? Пойми – люди чего только не выдумают, пытаясь шкуру спасти…
– Была гостиница, была! На перекрестке, с двумя входами. Еще удивилась, что старый с черного хода прошмыгнул, будто халдей местный. А на вывеске вертел гнутый, названия не разглядела…
Я отвернул Аду к мойке и одним уверенным движением перехватил ей глотку. Ударила тугая струя, тщедушное тельце забилось в судорогах, но отходить не стал и продолжил удерживать знахарку от падения, не желая перепачкать кровищей всю кухню.
В душе не ворохнулось абсолютно ничего. Заслужила, стерва.
Когда ведьма наконец перестала биться в агонии, я уложил ее на пол, перешел к старику и, подцепив загнутым кончиком ножа ворот рубахи, вспорол плотную ткань. Оглядел многочисленные выцветшие татуировки и понял, что вычислить таинственного сослуживца окажется не столь просто, как представлялось мне поначалу.
Слишком много наколок; без помощи Эдварда Роха точно не обойтись. Да и ему придется немало попотеть, чтобы всю эту нательную роспись разобрать.
Выдернув из горла покойника шило, я прихватил с собой ящичек старухи с ядами и вышел на крыльцо. Прислонился там к стене и задумался, не бесы ли руководили мной, когда полоснул знахарку ножом по горлу, но решил, что все сделал правильно.
Зол был, конечно, не без этого, но по уму так и стоило поступить. Не в плане «око за око», а просто некоторым людям второго шанса лучше не давать. Траванула бы меня старая и глазом не моргнула.
Тут к дому подкатила карета, и я указал на дверь выбравшимся из нее крепким парням:
– Тела на кухне. От старухи избавьтесь, старика отвезите в мертвецкую при лечебнице Святой Августины.
– А это не перебор, Себастьян? – поморщился Якоб Ланц. – На старушек переключился?
– Рот закрой! – шикнул я на него и продолжил инструктировать подельников: – После ждите в доме, вдруг кто вернется. И заодно за особняком напротив присматривайте. Если начнется движение, докладывать непосредственно мне. Все ясно?
– Да, мастер, – закивали громилы.
– Исполняйте! – Я забрался в карету, убрал ящичек с ядами старой знахарки в дорожный сундук и крикнул Гастону: – Трогай!
– Что опять у тебя стряслось? – вздохнул Ловкач.
– Помнишь Эдварда Роха? – спросил я.
– Помню, – подтвердил мошенник.
– Знаешь, где живет?
– Найду.
– Передай, пусть старика смотрит. Мне нужны названия всех вольных рот, в которых тот когда-либо служил.
– Передам, – кивнул Якоб Ланц. – Что-то еще?
– О «Гнутом вертеле» что люди говорят?
Ловкач ненадолго задумался, потом покачал головой:
– Какая банда его сейчас держит, не скажу. А так, заведение не самое пропащее. Травка, азартные игры, шлюхи. Есть комнаты для приезжих или тем, кому на дно залечь надо.
– Понятно, – вздохнул я и постучал кулаком в стенку.
Лошади начали замедлять бег, и Якоб спросил:
– Еще поручения будут?
– Пообщайся с нашими друзьями в Страже, разведай ситуацию. Заодно предупреди, что, если вдруг придет бумага о моем аресте, лучше бы им ею подтереться.
– Прямо так и сказать?
– Да. Вот они у меня где. – Я продемонстрировал жулику крепко сжатый кулак. – И держи ушки на макушке.
– Всегда, – усмехнулся Ловкач и выпрыгнул из кареты на мостовую.
Оставшись в одиночестве, я налил полынной настойки, опрокинул в себя полный стаканчик и зажмурился.
Зажмурился, а перед глазами – кровь. Кровь, кровь, кровь.
Кругом одна лишь кровь.
Как ни крути, от себя не убежишь. Если ты людоед, сколько ни зарекайся, рано или поздно вновь отведаешь человечинки.
И бесы в душе, будто склизкие холодные гады, извиваются; уж и не различить, где они, а где я. Сжился, стерпелся, сросся…
Смирился?
Вот уж нет!
Я выкинул из головы накатившую вдруг апатию и отвращение к самому себе, выглянул в окошко и распорядился:
– Гастон, давай в Акулью пасть. «Гнутый вертел» нужен.
Вновь развалился на сиденье и зло усмехнулся.
Людоед – да?
Что ж, скоро кое-кто на собственном опыте узнает, что не стоит играть с людоедами в прятки. И в загадки с ними тоже играть не стоит. Людоеды обожают нарушать правила ничуть не меньше, чем высасывать мозг из раздробленных костей партнеров по игре.
Скоро мы повстречаемся и обсудим сложившуюся ситуацию. Уже совсем скоро…
Осознав, что все накручиваю и накручиваю себя, я сцепил пальцы и несколько раз глубоко вздохнул. Не стоит лишний раз подкармливать бесов. За последнее время им и без того немало жирных кусков перепало. Как бы с цепи не сорвались…

4

Несмотря на близость пресловутой Акульей пасти, «Гнутый вертел» и в самом деле оказался заведением не из самых пропащих. На первом этаже располагалась харчевня, в задних комнатах устраивались карточные игры, а гулящие девки на посетителей не вешались и принимали клиентов исключительно в мансарде.
Нормальные же комнаты сдавались приезжим, поэтому, когда Гастон загнал карету во двор гостиницы, никто этому особо не удивился. Слонявшегося по двору мальчишку и вовсе только мой медяк заинтересовал.
– Присмотри за лошадьми, – наказал я ему, – мы ненадолго.
Пацан зажал в кулаке мелкую монетку и расплылся в хитрой щербатой улыбке.
– Присмотрю, – слегка шепелявя, пообещал он.
Гастон на всякий случай погрозил сорванцу пальцем и спросил:
– Пугнуть их, мастер?
– Не стоит, – качнул я головой. – Давайте за мной и помалкивайте.
Хозяин заведения срисовал нас моментально, как только вошли. Упитанный дядька нервно дернулся, и без всяких угроз его розовые щеки как-то моментально сравнялись цветом со скисшей сметаной.
Вот что значит репутация.
– Знаешь, кто я? – спросил я, встав напротив.
– Да, ваша милость, – поежился дядька.
– Нужны неприятности?
– Никак нет, ваша милость, – раздалось в ответ.
– Вот и замечательно, – улыбнулся я, холодно глянул на выглянувшего из задней комнаты бандитского вида мордоворота, и того будто ветром сдуло.
Хозяин окончательно скис, но все же собрался с решимостью и пролепетал:
– Позвольте заметить…
– Не позволю, – отрезал я. Возвышавшийся у меня за спиной Гастон демонстративно хрустнул костяшками пальцев, и бледный как полотно дяденька осекся на полуслове.
– Никого не волнует твое заведение, – ухмылка у меня вышла на редкость недоброй, – но только до тех пор, пока обитающие здесь люди не начинают лезть в мои дела.
– Никто, ваша…
– Умолкни! – Я легонько тюкнул хозяина по лбу рукоятью прихваченной с собой трости, и тот словно язык проглотил. – Один из твоих постояльцев сделал то, чего делать не следовало, и мне придется преподать ему урок хороших манер. Ты ведь не будешь против, ведь нет?
– Вы только скажите кто! – шумно выдохнул дядька.
– А это ты мне скажи. Он снимает апартаменты с отдельным входом. Снимает уже долго, с начала года или даже прошлой осени.
– Есть, есть такой! – с облегчением закивал хозяин. – Одни у меня комнаты с отдельным входом, других нет!
– Как туда попасть?
– Со двора выйдете, и направо в переулок. Там одна лестница, другой нет.
– Постоялец у себя?
– Не могу знать.
– А изнутри попасть можно?
– Да, со второго этажа.
– Ори, Гастон, – обернулся я к охранникам, – дуйте на улицу. Кто будет входить или выходить, вяжите по-тихому.
– Только без смертоубийства! – взмолился хозяин.
– Ну-ка цыц! – оборвал я причитания дядьки и потянул его из-за стойки. – Идем, проводишь.
– Как скажете, как скажете…
– Выглядит постоялец как? – спросил я, первым поднимаясь по скрипучей лестнице.
– Да как он выглядит? – озадачился дядька. – Обычно выглядит. Я и видел-то его всего раз, плату за постой он в комнате на столе оставляет.
– Убирают там часто? Может, кто из поломоек видел?
– Никто не видел, – поник хозяин. – Я их сам запускал и всегда стучал предварительно. Пару раз он велел позже зайти, а обычно никого не было.
– Лет на вид сколько?
– Полсотни, не меньше. Но жилистый, подтянутый. Такие обычно долго не стареют.
– Местный или приезжий?
– Акцент был, – припомнил хозяин. – Какой – не скажу. Не разобрался.
– Бритый или с бородой?
– Усатый. Усы длинные, седые. А лица толком не разглядел, он, как нарочно, шляпу не снимал.
– Высокий?
– Пониже вашей милости.
– Ходил к нему кто?
– Да разве за ними углядишь? С улицы же все…
Мы остановились перед внутренней дверью апартаментов, и я распорядился:
– Открывай.
Хозяин отыскал нужный ключ, провернул его в замочной скважине и поспешно подался в сторону. Я высвободил вложенный в трость клинок, распахнул дверь и проскользнул внутрь.
Коридор, кухонька, спальня – пусто!
В занавешенной пологом кладовке тоже никто не прятался, поэтому я вернулся к хозяину и потребовал ключ.
– Плата вперед внесена? – спросил у него.
– Две декады еще оплачено.
– Кому хоть слово шепнешь – удавлю. И чтоб духу твоего здесь это время не было! – предупредил я дядьку, захлопнул дверь и задвинул засов. Потом выглянул на уличную лестницу, перегнулся через невысокие перила и спросил у настороженно задравших головы парней: – Нормально все?
– Да, мастер, – подтвердил Ори, поигрывая короткой дубинкой.
Гастон, на кулаке которого блестела медью полоса кастета, промолчал.
– Поаккуратней, – попросил я и напомнил: – Постоялец живым нужен. Его гости тоже.
Солнце к этому времени давно скрылось за островерхими крышами домов, на город накатили серые летние сумерки, а по глухим переулкам и вовсе начинали расползаться непроглядные ночные тени, поэтому, когда я вернулся в спальню, то первым делом запалил стоявшую на скособоченном столе лампу. После прошелся по комнате, пытаясь понять, что собой представляет постоялец, но впустую: тот, такое впечатление, здесь и не жил вовсе.
Осмотр кухоньки ситуацию нисколько не прояснил. Никаких крошек, никаких объедков и грязной посуды. Одна лишь пыль кругом да редкие отметины бутылочных донышек на разделочном столе.
В кладовке, увы, тоже ничего интересного не обнаружилось. Три комплекта поношенного платья, пара шляп, стоптанные ботинки, латаные сапоги. Стопка перетянутых шпагатом книг по истории Святых Земель, пустой дорожный сундук и кожаный саквояж, давно потерявший форму, будто не раз и не два служил нерачительному хозяину стулом. Внутри лишь дорожный письменный набор.
И все это столь неприметное на вид, что выбору постояльца оставалось только поаплодировать.
Кого он изображал? Мелкого чинушу, писаря, репетитора?
Скорее последнее – подборка учебников по истории здесь точно неспроста.
Я снял с вешалки ближайшее одеяние, примерил на себя и прикинул, что постоялец и в самом деле на ладонь пониже меня.
Вот только усатых и невысоких господ в Акрае пруд пруди; требовалась зацепка посерьезней. Не было у меня надежды, что этот делец на проваленную явку вернется, ни на грош не было.
Обшарив карманы всего платья и разжившись лишь пригоршней мелочи, я вернулся в комнату и уселся в продавленное кресло.
Что же побудило моего неведомого оппонента снять именно эти апартаменты? К гадалке не ходи, он, как человек вдумчивый, выбор свой сделал вовсе не наобум.
Но, если здесь не жить, зачем тогда платить за эдакие хоромы? С подельниками и в кабаке встречаться можно, какой резон деньгами сорить?
Отдельный вход, нелюбопытный хозяин и ко всякому привычная публика – это немало, но только ли в этом дело? Или его интересовал «Гнутый вертел» сам по себе?
Я припомнил отметины от бутылочных донышек на кухонном столе и решил, что постоялец не дурак выпить. И употреблял не местное пойло, а нормальное вино, купленное в городе, и значит, стоит проверить ближайшие винные лавки из числа приличных. Благо таких в округе раз-два и обчелся.
И опять же – где выпивка, там и девки. Выходит, надо поинтересоваться у обитательниц здешних мансард насчет усатого господина с татуировкой наемника. Вдруг да сболтнул чего лишнего под хмельком.
Решив проверить это предположение, я поднялся задуть лампу и вдруг обратил внимание, что пыли на столешнице куда меньше, чем где бы то ни было в комнате.
С чего бы это?
Тут я вспомнил о кладовке, сходил туда и вернулся с перевязанной шпагатом стопкой книг в одной руке и саквояжем в другой. Кинул потрепанные томики на кровать, расстегнул ремни сумки и куда внимательней, чем прежде, изучил дорожный письменный набор. В деревянном ящичке обнаружились бутылочка чернил, набор перьев, маленький ножичек и свернутые в трубочку листы писчей бумаги.
Быть может, постоялец кому-то отправлял донесения? Что, если его акцент вовсе не был маскировкой? Этот выродок ведь не обычных головорезов нанял, он драгарнского фехтовальщика со мной разобраться подрядил.
Неужто я тамошней разведке дорогу перебежал?
Или совпадение? Как ни крути, из местного жулья мало кто за подобный заказ возьмется. Разве что самые отчаянные, точнее – отчаявшиеся. Люди разумные эдакое предложение даже от хорошего знакомого провокацией сочтут. Неминуемо бы о странном заказе слушок гулять пошел.
Но не пошел. Иначе шепнули бы, предупредили.
Выходит, либо нет у постояльца нужных связей на городском дне, либо он проявил благоразумие и знакомых лиходеев в столь щепетильном деле задействовать не стал.
Вновь полная неопределенность.
Перочинным ножичком из письменного набора я перерезал стягивавший стопку книг шпагат, отложил в сторону «Собрание исторических летописей от основания Акраи и до наших дней», повертел в руках «Полный генеалогический справочник Стильга» и кинул его туда же. А вот следующий томик привлек мое внимание на редкость растрепанным обрезом пожелтевших страниц.
Зачем же так зачитывать банальное и давно уже неактуальное сочинение «Становление Пакта как союза вольных городов»? Уж не использовалась ли эта книга для шифрования?
Взяв томик за корешок, я перевернул его, позволив страницам распахнуться самостоятельно, и озадаченно уставился на ровные, выведенные рукой опытного переписчика строчки.
«Есть Свет, есть Тьма и есть Бездна, что разделяет эти начала и не дает Тьме поглотить Свет, а Свету рассеять Тьму. И мир наш существует лишь до тех пор, пока сохраняется такое положение вещей. Как Свет гаснет в Пустоте, так и Тьма растворяется там. 
Именно это обрекает жалкие потуги чернокнижников на неудачу, их извращенное сознание просто не способно вместить в себя столько потустороннего, чтобы преодолеть законы мироздания и открыть врата Тьме. Но родится однажды человек, способный не заблудиться в Бездне и не сгореть в безжалостном пламени Извечной Тьмы. И станет он проводником Смерти, и получит невероятное могущество, и послужит причиной гибели нашего мира.  
И восстанут из могил мертвые, и станут ходить меж людей исторгнутые Пустотой бесы. И польется кровь, и будет литься она три декады и три дня, а после упадет с черных небес безжалостное пламя и сгорят города большие и малые, и смоют их прах нахлынувшие на землю волны морские. И не уцелеет никто».  
Чтоб меня разорвало! Да это ведь «Пришествие Извечной Тьмы» преподобного Модеста Оражского! Списки этого труда – вещь не самая распространенная, даже в спецхранилище столичного монастыря Всех Святых его нет.
Непрост постоялец, ох непрост. И как-то совершенно не вяжутся с этим томиком мои предположения о выпивке и продажных девках.
Уж не чернокнижника ли это нора? Надо бы остальные книги пролистать.
И точно – несколько томов под неприметными обложками скрывали сочинения мистического характера, одним из которых оказался «Трактат о Высших и способностях оных порождений Бездны, написанный мастером-экзорцистом Жаком Фебе на основе личных наблюдений и бесед с адептами еретического учения Единения».
Еще одна работа, которая никак не могла попасть в руки непосвященного!
Экслибрис на внутреннем развороте переплета отсутствовал, но и так было понятно, что книга похищена из библиотеки ордена Изгоняющих.
Я отложил ее в сторону и взялся за последнее совсем уж тоненькое сочинение «Нильмара – закатная жемчужина Святых Земель», открыл его на вложенной в середину закладке и в свете лампы принялся читать подчеркнутые грифелем строки.
«Осквернитель! Учитель в великой мудрости своей никогда не произносил этого слова вслух, но я не могу и не буду скрывать правду. 
Осквернитель! Именно так следует именовать не человека, но существо, которое пронзит Бездну и дотянется до самой сути Извечной Тьмы.
Кто он и как появится на свет – неведомо никому. Но без Скверны и темной волшбы рождение его невозможно.  
Осквернителем станет ребенок, в чьих жилах от рождения, еще в чреве матери, будет течь Скверна и гореть черное пламя Тьмы – две стихии, полученные им от родителей. Только так и никак иначе, и всякий, кто возьмется оспаривать подобное утверждение, неминуемо станет противоречить тезисам учителя нашего, преподобного Модеста.  
Было бы чрезвычайно опрометчиво оставлять подобному чудовищу жизнь, но кровь, в которой растворены и одновременно сосуществуют Извечная Тьма и Скверна, станет чудесным эликсиром, катализатором перехода человека на новую ступень бытия» .
Беса в душу!
Будь я проклят, если это не сочинение Сквернослова – сбившегося с пути истинного ученика Модеста Оражского!
Выходит, и в самом деле здесь чернокнижник обосновался. Или закостенелый еретик, но это уже неважно, вопрос заключался в том, с какой стати этот выродок привязался ко мне.
Где я мог перейти ему дорогу? Неужто из Драгарна след тянется?
Поля пожелтевших страниц пестрели карандашными пометками, но, сколько ни вглядывался в них, разобрать смысла так и не сумел: почерк – как курица лапой, и через слово – сокращение. Быстро пролистал хрупкие листы, нет – других пометок и выделений в книге не обнаружилось.
Почему же постояльца заинтересовал именно этот фрагмент? Что в откровениях об Осквернителе увлекло его?
Я еще раз перечитал подчеркнутый текст и в голос выругался, пораженный внезапной догадкой.
Леопольд и Луиза!
Ей отец-чернокнижник передал частичку Тьмы, а он от рождения получил восприимчивость к потустороннему.
Тьма и Скверна!
Само по себе это не так страшно, но, если свести их вместе, если свести вместе четырнадцатилетних подростков…
Бесов праздник!
Я вскочил со стула и начал перетягивать стопку книг шпагатом, но только затянул первый узел, как за окном послышался непонятный шум.
Показалось, нет?
Прихватив с собой трость, я распахнул дверь черного хода, перегнулся через ограждение лестницы и окликнул парней:
– Ори! Гастон!
В ответ – тишина.
Заподозрив неладное, я в один миг скатился по шатким ступенькам и едва не споткнулся о распластанное на земле тело.
Ори?!
Присел у охранника, вокруг головы которого растекалось темное пятно, обернулся на непонятный хрип, а там – привалился спиной к стене Гастон. Одной рукой телохранитель зажимал распоротое горло, другую тянул к выходу из переулка. Попытался что-то просипеть, но кровь меж пальцев так и хлестала, и крепыш, не сумев выдавить из себя ни слова, уткнулся лицом в грязь.
Беса в душу!
Я взвыл от ярости и метнулся вдогонку за убийцей.
На куски порву! Голыми руками!
Только вылетел на улицу и сразу заметил у соседнего дома человека в сером плаще с накинутым на голову капюшоном, что со всех ног улепетывал прочь.
Я – за ним. Кричать ничего не стал, поберег дыхание. Да и толку? Добровольно убийца все равно не остановится, а стражников в Акульей пасти и днем с огнем не сыщешь. Вместо этого я поднажал, беглец тоже припустил со всех ног. Сворачивать в подворотни он не рисковал, но зато продолжал нестись по улице, так что полы короткого плаща развевались у него за спиной, словно крылья.
Уйдет? Ну уж нет!
Я весь вложился в один рывок, насколько смог, сократил отставание, а потом швырнул в беглеца трость.
И – попал!
Крутанувшаяся в полете рукоять шибанула по ноге, убийца вскрикнул от боли и сбился с шага, но я и сам, потеряв равновесие, едва не покатился на мостовой. А только выровнялся и начал сокращать отставание, хромоножка выскочил из переулка на широкий бульвар. Там горели фонари, шумели у кабаков подвыпившие компании, вовсю сновала припозднившаяся публика.
Только упущу из виду – и пиши пропало, затеряется в толпе. Сбросит плащ – и все, ищи ветра в поле…
– Держи вора! – во всю глотку заорал я тогда. – Эгей! Хватай его!
Зеваки испуганно прыснули с пути убийцы, а квартальный бестолково завертел головой по сторонам, но какой-то доброхот все же решился задержать воришку и бросился ему в ноги.
Беглец легко уклонился, подскочил к высоченной ограде, подтянулся и, неловко дернув в воздухе ногами, перевалился на другую сторону.
– Эй! Куда?! – возмутился собиравший плату за вход на цирковое представление старикан; я оттолкнул его в сторону и вскарабкался на забор.
С высоты заметил мелькнувший в проходе между шатрами серый плащ, соскочил на землю и бросился наперерез. Не успел только чуть: пальцы соскользнули с плотной ткани, и везучий сукин сын немедленно заскочил в попавшийся на пути балаган.
Миг спустя я вломился следом – и будто грудью на призрачное копье напоролся.
Зеркальный лабиринт!
Кругом одни зеркала! Зеркала, которые никому и в голову не пришло освятить!
Я крутнулся на месте, а там – лишь очередное отражение моей покрасневшей физиономии.
Моей?!
Знакомые черты лица исказились, кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок, под пустыми провалами глазниц залегли чернильные тени.
Это не отражение, это бесы взирают на меня из глубины зеркал!
Ледяными крючьями вонзилось в душу потустороннее, Скверна хлынула из зеркал, растекаясь по лабиринту бурным потоком, затрещали рамы, пол под ногами прогнулся, пошел волнами потолок, а стекла искривлялись и выгибались. Окружающее начало терять материальность, отражения же бесов, напротив, понемногу проникали в наш мир, обретая призрачную плоть.
Я зажмурился, вслепую зашарил руками в поисках выхода и вдруг сообразил, что под ладонью плоская гладь стекла. Плоская, не выгнутая пузырем!
Так вся эта бесовщина творится лишь в моей голове?!
Но растворенная в воздухе Скверна жгла все сильнее, заточенные в душе бесы яростно рвались на волю, а тело продолжало наливаться свинцовой тяжестью. Еще немного – и у меня даже рукой пошевелить не получится, какая уж тут иллюзия!
А, пропади оно все пропадом!
И, прикрыв голову руками, я сорвался с места и наугад вломился в первое попавшееся зеркало.
Звяк! Стекло лопнуло и осыпалось осколками, прикрытые им доски тоже не выдержали удара, с сухим треском они переломились, и я вывалился из зеркального лабиринта прямо под ноги опешившему от изумления билетеру.
Паренек испуганно отскочил, но сразу пришел в себя, оценил учиненный мной разгром и охнул:
– Ну, дядя, ты попал…
«Дядя» поднялся, коротко врезал ему под дых и поспешил прочь.
Убраться успел как раз вовремя – когда выходил на улицу, от другого входа уже неслись резкие трели служебных свистков.
Проснулись, соколики, беса вам в бок…

5

Пил весь вечер. Стопку за стопкой вливал в себя полынную настойку, морщился, кривился, но продолжал пить.
Хоть бы чуть в голове зашумело! Но нет – словно водичкой пробавлялся.
Впрочем, не стоит думать, будто я пустил ситуацию на самотек. Все, что можно было сделать, было сделано. Да и сейчас не просто лечил выпивкой расшатанные нервы, а приглядывал за Эдвардом Рохом, который переходил по мертвецкой от одного тела к другому и что-то задумчиво бормотал себе под нос.
– Они были хорошими парнями, – вздохнул я и поболтал остававшуюся в бутылке настойку. – Такого они точно не заслужили.
Лучник оглянулся на меня и поморщился:
– Вот только не надо этого пафоса, Себастьян! Они были жуликами и убийцами, любого из вашей братии прямо сейчас колесовать можно.
– На себя посмотри, – недобро зыркнул я в ответ.
– Речь не обо мне, – возразил Эдвард, стянул матерчатые перчатки и хрустнул костяшками изукрашенных татуировками пальцев.
– Тогда скажи уже что-нибудь о них.
– Я, конечно, не коронер, – произнес лучник, задумчиво глядя куда-то в сторону, – но, сдается мне, их застали врасплох.
Я только фыркнул от возмущения:
– Как ты себе это представляешь, Эд? Они стояли и ждали, пока их зарежут?
– Тебе виднее, – пожал плечами Рох, вытер руки полотенцем и натянул свои обычные кожаные перчатки. – Каждому был нанесен один точный, хорошо акцентированный удар в горло. Никаких защитных ран, никаких признаков того, что они пытались уклониться. Либо их застали врасплох, либо это был не человек.
– Человек, – возразил я. – Эта сволочь заманила меня в зеркальный лабиринт. Чуть не сдох там.
Грудину до сих пор ломило, словно получил копытом, и при любом резком движении перед глазами все смазывалось и плыло. Впрочем, в этом вполне могла быть повинна полынная настойка.
Эдвард Рох задумчиво посмотрел на меня и вздохнул:
– Если я ответил на все твои вопросы, не мог бы ты оставить меня в одиночестве?
– Не мог, – хохотнул я и вновь наполнил рюмку.
Полынная настойка – это именно то, что мне сейчас необходимо.
– И почему же?
– Здесь меня точно никто искать не станет, – пояснил я, кутаясь в одолженный у лучника теплый плащ. – Надо хорошенько все обдумать.
– А мне надо заняться делом!
– Не терпится ободрать кожу со старика?
– А даже если так?
– Твое право, – усмехнулся я, разглядывая свой испещренный черными точками серебряный браслет. – Только не забудь сделать для меня описание его послужного списка.
– Завтра.
– Хоть так. – Я выпил, улегся на лежанку и, глядя на сырой темный потолок, спросил: – Слушай, Эд, тебе никогда не хотелось сигануть с моста в реку? Или, когда стоишь на краю крыши, шагнуть вниз?
– Нет.
– А меня зачастую будто изнутри подталкивает. Или, бывает, иду по улице, смотрю на людей, и просто руки чешутся достать нож и пырнуть первого встречного. Это плохо, да? Тревожный звоночек?
Лучник отвернулся от мертвеца и попросил:
– Разбирайся со своими бесами сам, Себастьян. У меня своих хватает.
Голос его прозвучал на редкость недобро, да и скальпель подрагивал в руке очень уж нервно, поэтому продолжать разговор я не стал, вместо этого накрылся полой плаща и предупредил:
– Будешь уходить, разбуди. А то еще кого-нибудь удар хватит.
Эдвард пробурчал в ответ нечто неопределенное; я перевернулся на другой бок, закрыл глаза, и в голове сразу завертелись невеселые раздумья.
Леопольд и Луиза… кому пришло в голову свести вместе Тьму и Скверну?
Неужели еретики действительно заинтересованы в появлении на свет Осквернителя? Точнее – в рождении ребенка, который в будущем Осквернителем может стать? Но, если моя догадка верна, то с какой тогда целью похитили Берту?
И главное: насколько глубоко проникла зараза в орден Изгоняющих?
А ведь еще человек принца Августина загадок подбросил! Шутка ли – официальное помилование от монарха Норвейма! Не думаю, что тамошний Святой сыск про меня забыл, да и братья-экзекуторы одного излишне прыткого агента тайной службы с превеликим удовольствием на медленном огне поджарили бы. И вот – помилование.
Что же за услугу потребуют взамен? Какая работа ждет меня во дворце в самый разгар празднования юбилея его величества?
Сплошные вопросы. А ответов – ни одного.
Я перевернулся на другой бок, пытаясь устроиться поудобней, и как-то совершенно незаметно для себя провалился в чернильный мрак сна.
Оно и к лучшему.

Лучник растолкал уже на рассвете.
Я уселся на лежанке, какое-то время пытался прийти в себя, потом потряс головой, соскочил на пол и нетвердой походкой зашагал на выход.
– Отчет! – остановившись в дверях, напомнил Роху.
– К вечеру будет, – пообещал тот. – Отосплюсь и засяду за справочники.
– Не тяни.
На улице оказалось свежо. С моря дул легкий ветерок, и в одной рубахе сразу сделалось не по-летнему зябко. После изматывающего зноя как бальзам на душу. Но жара еще впереди – сегодня вновь на небе ни облачка.
Только отошел от лечебницы Святой Августины, и сразу со двора вынырнул человек, прятавший руки в карманах просторной куртки.
– Ну? – обернулся я к нему.
– Все спокойно, – ответил Ловкач и многозначительно добавил: – Относительно.
– Стража не беспокоила?
– Устроили пару облав без фанатизма и перегибов. Нас предупредили заранее, убытки минимальные.
– В ресторации шерстили?
– Нет, сыскари в доме напротив трутся, тебя караулят.
– Стража или надзорная коллегия?
– Стража.
– В «Гнутом вертеле» что? – спросил я, ни на что особо не рассчитывая.
– Тишина, – ожидаемо разочаровал меня Якоб Ланц. – Дега бесится, все тебя разыскивает.
– С целью?
– Корабль в порт пришел, и что-то там с грузом не клеится.
– Бесов праздник! – выругался я и задумался, не стоит ли прямо сейчас отправиться в порт, но в итоге решил не торопить события. – Передай Клаасу, встречусь с ним в «Сломанной марке». И Хмурого предупреди, пусть подойдет с парой парней. – Посмотрел на часы и решил: – Буду там в девять.
– Что-то еще?
– Нет, беги. – Я хлопнул его по плечу и зашагал по улице.
Покрутился по округе, проверяя, нет ли хвоста, потом поймал раннего извозчика и велел ехать на дворцовую площадь. Там надолго задерживаться не стал и сразу спустился в «Хромого циркача», который, несмотря на столь ранний час, был уже открыт.
Или же был открыт еще? Впрочем, неважно.
Главное, что он работал вчера, когда я заявился туда с ворованным трактатом и попросил заглянувшего вскоре на огонек вербовщика разузнать, у кого из братьев на руках сейчас должно находиться это сочинение Жака Фебе. Тот, разумеется, не преминул высказать все, что он обо мне думает, но в просьбе отказывать не стал.
И то хлеб.
Морщась от боли в потянутых вчера мышцах, я с парой кружек пива уселся за свободный стол, коих, несмотря на ранний час, оказалось не так уж и много, и огляделся по сторонам.
Публика, надо сказать, подобралась тут весьма и весьма приличная: писари и невысокого ранга чиновники на выпивку не налегали и степенно завтракали перед выходом на службу. С кухни тянуло аппетитным запахом стряпни, меня замутило от голода, но больше я ничего заказывать не стал, выставил одну кружку перед собой, вторую напротив и откинулся на спинку деревянной лавки.
Не пузо набивать сюда пришел, совсем не за этим.
Убедившись, что никому нет до меня никакого дела, я достал втихаря переданный буфетчиком конверт, вынул из него сложенный вдвое лист, пробежался взглядом по ровным строчкам донесения и озадаченно сдвинул на затылок кепку.
«Трактат о Высших и способностях оных порождений Бездны, написанный мастером-экзорцистом Жаком Фебе на основе личных наблюдений и бесед с адептами еретического учения Единения» числился утерянным в драгарнской миссии ордена Изгоняющих. И что интересней всего – брат-экзорцист, бравший его последним, еще до обнаружения пропажи был отправлен на обучение в Акраю, где он и пребывает до сих пор.
Милослав Вальмеш тридцати шести лет от роду, уроженец Кланицы. После войны получил назначение в драгарнское захолустье и ничем выдающимся там себя не проявил. Проживает в странноприимном доме при семинарии ордена.
«Ха!» – едва удержался я от победного выдоха.
Вот и первая зацепка! Вот человек, который сможет пролить свет на творящуюся последнее время бесовщину!
Я убрал записку в конверт, сунул в карман и, оставив на столе нетронутое пиво, поднялся на улицу.
Зацепка – это хорошо, но прижать экзорциста будет не так-то просто. Тут надо либо официальный ход делу давать, либо…
Я недобро рассмеялся и махнул рукой проезжавшему по бульвару извозчику.
Начинать официальное расследование? Смешно…

Экзорцист вышел на площадь Святого Николаса Слепца, когда часы на башенке соседнего молельного дома начали отбивать восемь. Звенели нашитые на кожаное одеяние и широкополую шляпу серебряные колокольцы, вызывающе скрипела кожа, цокали набойками остроносые сапоги, но никто даже глазом не повел.
Да иначе и быть не могло: в окрестностях странноприимного дома семинарии ордена Изгоняющих все давным-давно привыкли и к обычным монашеским одеяниям, и к кожаным плащам, полумаскам и шляпам братьев-экзорцистов.
На этом и строился мой расчет.
Ведь шел не экзорцист, шел опальный официал ордена Себастьян Март.
Подождав, пока разойдутся после службы из молельного дома прихожане, я пересек площадь и решительно поднялся на каменное крыльцо странноприимного дома. Спокойно миновал закуток привратника и по скрипучей лестнице поднялся на второй этаж. Там отыскал нужную дверь и, опустившись на одно колено, в два счета вскрыл немудреный замок прихваченным с собой воровским инструментом.
Оказаться застигнутым на взломе я нисколько не опасался – занятия в семинарии начинались в семь утра, поэтому даже самые отъявленные лежебоки из числа местных обитателей давно должны были разбрестись по учебным аудиториям и библиотечным залам.
Много времени обыск выделенной Милославу Вальмешу комнатушки не занял. За исключением белья и запасного комплекта одежды других пожитков у брата-экзорциста не оказалось вовсе.
Никаких тайников, ничего предосудительного.
Ожидаемо, да?
Поневоле поверишь, что это именно для него были сняты апартаменты в «Гнутом вертеле». Можно читать запретные книги, можно их там хранить. И никакого риска разоблачения. Ну, почти никакого.
И все же я был несколько разочарован. Обычно, осмотрев любое обиталище, удается пусть и не забраться в голову его владельца, но отнести к той или иной категории, а здесь – ничего. Даже если человек раз за разом приходит в такую вот каморку просто провести ночь, он понемногу переделывает ее под себя, оставляет следы своего присутствия, тут же – словно келья аскета. Все столь правильно и выхолощено, как если бы накануне здесь сотворили некий идеальный порядок.
Непонятно.
Но ломать голову над этой загадкой я не стал. Вместо этого быстренько выскользнул в коридор и покинул странноприимный дом через черный ход. Потом вновь вышел на площадь и вот уже там задумался, как быть дальше.
Попытаться разыскать Милослава в семинарии? А что дальше? Он ведь не какой-нибудь простачок, он просто обязан быть матерым волчарой. Двадцать лет в ордене – это просто колоссальный опыт.
Выходит, придется брать его жестко, даже очень жестко, и потрошить со всем усердием, чтобы даже помыслить о вранье не мог. Одному мне такое провернуть не по силам, но не беда – ребята Хмурого подсобят.
А раз так, для начала с Хмурым и повстречаюсь. К тому же Клаас по пустякам паниковать не станет; если передал, что с товаром проблемы, значит, дело серьезное.
Решив продолжить поиски экзорциста после обеда, я отправился к дожидавшейся меня на соседней улице карете, но почти сразу неведомым наитием уловил уткнувшийся в спину взгляд. Нехороший взгляд, недобрый.
Слежка?!
Замедлив шаг, я свернул к тележке уличного торговца, кинул на прилавок медную монетку и взял насаженную на деревянную шпажку жареную креветку. Как бы между делом окинул площадь внимательным взглядом, но не сумел приметить никого и ничего подозрительного.
А между тем ощущение чужого взгляда только усилилось.
Видеть, как я вломился в комнатушку Вальмеша, не могли – значит, ждали?
Но кто и кого?
Впрочем, неважно, пока неважно. Сейчас главное – унести отсюда ноги.
Решив перед возвращением к карете для начала избавиться от хвоста, я двинулся по направлению к порту, но сразу юркнул в первый попавшийся на глаза переулок и рванул прочь. Распугав кошек – бесовы колокольцы! – добежал до соседнего дома, повернул за угол и юркнул в распахнутую калитку глухого дворика.
Только юркнул – и сразу сиганул в сторону, уловив краешком глаза некую странность, которую толком и осмыслить-то не сумел. Просто среагировал на чистом инстинкте – и все.
А вот невесть откуда взявшийся мужичок с дубинкой на миг замешкался, удар длинной палки пришелся вскользь и лишь сорвал у меня с головы весело звякнувшую серебром шляпу.
Я ткнул противника в глаз деревянной шпажкой, быстро развернулся к калитке и шагнул к неприметному господину средних лет, заскочившему с улицы. Без затей пнул его по голени, и металлическая накладка остроносого сапога легко перебила кость.
Обезноженный преследователь покатился по земле; я заученным движением выхватил из-под кожаного одеяния шило, но от нахлынувшего внезапно ощущения неправильности на затылке вдруг зашевелились волосы.
Ни первый, ни второй преследователи не вымолвили ни слова, не издали ни звука. Словно я не живых людей изувечил, а мертвецов ходячих или големов глиняных.
Что за бесовщина?!
И тут раздались негромкие аплодисменты. Тихие и совершенно неуместные.
Я потряс головой, и у меня с глаз будто пелена спала.
Двор оказался заполнен людьми, и преследователи все подходили и подходили. Безликие, с зашитыми суровыми нитками глазами и ртами, отрезанными ушами.
Обернулся, а пытавшийся приложить меня дубинкой парень спокойно выдернул из века заостренную деревяшку и слепо уставился на меня, будто сторожевой пес на воришку. Остальные заполонившие двор бесноватые – тоже.
Вот дадут им команду и полетят клочки по закоулочкам. Мои клочки, не чьи-нибудь!
Но команды не дали.
– Право, Себастьян, ваше упорство достойно восхищения! – направился ко мне абсолютно нормальный с виду господин лет тридцати пяти. – Вот уж не думал, что вы сумеете отыскать меня так скоро!
– Милослав Вальмеш, полагаю? – уточнил я, снимая с лица кожаную полумаску.
Экзорцист удивленно склонил голову, а потом вдруг повторил за мной:
– Милослав Вальмеш? – и рассмеялся нездоровым нервным смехом. – Вовсе нет, Себастьян! Вовсе нет!
И у меня в голове словно мозаика сложилась.
Щегольские усики, дорогой камзол с серебряными пуговицами, шляпа с пышным белым пером, кольца и перстни – все это наносное. Значение имели лишь глаза да знакомая складка в уголке рта.
– Марк Бонифаций Тарнье! – выдохнул я, неожиданно опознав в щеголе тринадцать лет назад сгинувшего в Драгарне младшего экзорциста ордена Изгоняющих.
И не сгинувшего даже, а захваченного в плен тамошней контрразведкой.
Вот оно как…
– Меня давно уже так не называли, – улыбнулся Марк, – но да, это я. Собственной, так сказать, персоной.
– Учитывая обстоятельства, – обвел я рукой заполонивших двор бесноватых, – не могу сказать, будто рад видеть тебя в добром здравии.
Экзорцист пожал плечами, и бесноватые вдруг расступились, освобождая мне проход. Двигались они при этом столь естественно и синхронно, словно были конечностями единого живого существа.
– «Тихое место» – твоя работа? – предположил я, сопоставив одно с другим.
– Предлагаю обсудить это по дороге, – произнес Марк и предупредил: – Думаю, шило тебе лучше с собой не брать.
Я кинул оружие на землю и уточнил:
– По дороге куда?
– В порт, – объявил экзорцист. – Здесь слишком многолюдно, а силы мои, увы, не безграничны.
– Что ж, – хмыкнул я, – давай прогуляемся до пирса. – И первым двинулся со двора.
Марк зашагал обок, и рассыпавшиеся вокруг нас бесноватые потащились следом, словно парадный эскорт. Точнее – окружившая загнанного зверя свора.
– Надеюсь, ты не наделаешь глупостей? – улыбнулся экзорцист.
– Не раньше, чем получу ответы на свои вопросы.
– Вот и замечательно. – Марк поправил свою щегольскую шляпу и с выражением произнес: – Мне бы не хотелось расстаться с тобой раньше времени. Нам так много надо с тобой обсудить!
– Всецело с этим согласен.
– Вижу, ты не очень удивлен, встретив меня живым?
– Никогда до конца не был уверен, что ты мертв.
Экзорцист странно глянул в ответ и глухо произнес:
– Знаешь, первые годы я был очень зол на тебя. Очень зол. – Он справился с эмоциями и продолжил уже совершенно ровным голосом, который, впрочем, так и сочился ядом: – Но потом задумался, а как бы поступил на твоем месте сам? Стал бы выручать попавшего в ловушку юнца или сбежал с его девушкой? Знаешь, в итоге я пришел к выводу, что ты поступил совершенно верно. И стал злиться уже на себя. За то, что надеялся на чудо и ждал спасения, а не взял судьбу в собственные руки с самого начала…
Я обреченно вздохнул и оборвал собеседника:
– Марк, меньше всего меня волнует, что с тобой стряслось в Драгарне. Таковы издержки нашей профессии. Не ты первый, не ты последний. Всем нам пришлось несладко.
– С этим утверждением сложно поспорить, – неожиданно согласился со мной экзорцист. – Так что ты хотел узнать?
Обветшалые жилые дома остались позади, и перед нами раскинулась серо-синяя гладь моря. С одной стороны возвышалась ограда нового порта, с другой – глухие стены пакгаузов, а позади рассыпались бесноватые, поэтому пришлось вслед за Марком идти на заброшенный пирс.
– Зачем тебе все это? – спросил я, встав на самом краю обветшалого причала и глядя на волны, лениво плескавшиеся внизу.
– Что все? – прикинулся Марк, будто не понял вопроса.
– Тебе процитировать высказывание одного монашка об Осквернителе?
– Ах, ты об этом! – протянул экзорцист и рассмеялся: – Ну, надо же как-то устраивать свою жизнь.
Я уставился на него в полном недоумении:
– Прости?
Марк лишь плечами пожал.
– Не буду скрывать, в Драгарне нас крепко прижали, – доверительно поведал он. – Эта кровавая сука Беатрикс своим переворотом спутала все карты. Представь, простого доноса стало достаточно, чтобы отправить человека на костер! Пришлось перебраться в Акраю, благо были выходы на нужных людей.
– Неужели еретики действительно заинтересованы в рождении Осквернителя?
– Осквернитель им и даром не сдался, – фыркнул собеседник. – Мой тебе совет, Себастьян, не плоди лишних сущностей.
– Только не говори, будто не причастен к похищению дочери Густава Сирлина и сына Ричарда Йорка! У одной в душе Тьма, у другого в крови Скверна! Не об этом ли писал Сквернослов?
– Себастьян, Себастьян! Твои слова мне как елей на душу! – театрально закатил Марк глаза. – Себастьян Март ничего не понимает и, подобно слепому котенку, тыкается из стороны в сторону! Это ли не чудо?
Я не обратил на издевку никакого внимания и спросил:
– Берту зачем похищать было? Решил мне досадить?
У Марка дернулось левое веко, он отвернулся к морю и покачал головой:
– Ты слишком много внимания уделяешь собственной персоне.
– Ой ли? – Я глянул вниз, где под ногами накатывали на камень невысокие волны и, предчувствуя скорое окончание беседы, задал очередной вопрос: – Марк, ты ведь местный уроженец?
– Да, – кивнул Марк, глядя вдаль. – А что?
Я не ответил, я ударил его ножом, метя в печень.
Ударил – и рука словно в тиски угодила. Тонкие пальцы экзорциста вслепую стиснули запястье почище стальных кандалов, и как-то сразу стало ясно, что силой высвободиться можно и не пытаться.
– Хотел напомнить, что для местного жулья предложение прогуляться на пирс звучит крайне двусмысленно? – спросил Марк, заставляя поднять перехваченную руку. Он оценивающе поглядел на торчащий из моего кулака вниз и вперед клинок изогнутого пахартского ножа и покачал головой: – Нет, Себастьян, я давно уже не тот наивный юнец, которого ты бросил на произвол судьбы. Тебе и не снилось, через что мне пришлось пройти, ты и представить себе не можешь мои нынешние возможности…
Я скривился от боли, но все же нашел в себе силы улыбнуться.
– Ну, с язычниками тебе общаться точно не доводилось, – с усмешкой выдавил из себя.
– И что с того? – нахмурился Марк.
– Забудь. – Я крутанул кистью, и коварный пахартский клинок своим загнутым кончиком дотянулся до запястья экзорциста и легко, словно бритва, распорол кожу и сухожилия. От неожиданности и боли пальцы Марка разжались, а уже в следующий миг мы сорвались с пирса и рухнули в набегавшие на причал волны.
Взметнулись брызги, мутная вода накрыла с головой; я поспешно оттолкнулся от экзорциста и нырнул, спеша уйти на глубину, прежде чем до меня доберутся сигавшие вслед за нами в море бесноватые.
И ушел – да, ускользнул от них. Не учел лишь, что тугие серебряные застежки будут скользить под пальцами, никак не желая расстегиваться, и кожаное одеяние камнем потянет ко дну.
Или же прямиком в Бездну?
Бесов праздник…

Часть пятая
На дне

Месяц Святой Юлианы Затворницы  
Год 989-й от Великого Собора  

1

Я больше не буду!
Не буду грешить, пить вино, волочиться за красотками!
Стану лучше! Очищу свою душу от бесов и больше никогда-никогда не подниму руку на человека!
Возможно, даже уйду в монастырь! Да что угодно, только помогите!
Святые, помогите мне прямо здесь и сейчас!

Какая только чушь не лезет в голову, когда над тобой – толща воды и ты не знаешь, доведется выплыть или так и сгинешь на дне.
Я выплыл.
Вынырнул, когда легкие уже разрывались от боли, жадно хапнул воздуха и вновь ушел под воду. Стянул липшие к ногам кожаные штаны и поплыл прочь.
Погони не было. Да и как? Озаботься Марк привлечь к делу наемников, те бы рванули по берегу в обход пакгаузов, а далеко отпустить от себя бесноватых он точно не рискнет.
Слава Святым, хоть в этом повезло!

На камни, у которых пенились и рваными брызгами взмывали вверх накатывавшие на берег волны, я еле выбрался, но все же нашел в себе силы забраться повыше, прежде чем скорчиться в жестком приступе рвавшего легкие кашля.
Но кашель – ерунда, главное – выплыл.
Уберегли небесные заступники, не дали сгинуть в пучине морской!
А что до обещаний… Святые в мудрости своей лучше кого-либо знают о несовершенстве человеческой природы. Нет, я от своих обещаний не отказываюсь, я обязательно постараюсь стать лучше. И даже стану. Когда-нибудь обязательно стану лучше и чище.
Когда-нибудь, да…
Немного отдышавшись, я огляделся по сторонам и махнул рукой одному из мальчишек, что вылавливали в заводях меж камней какую-то прибрежную живность.
– Да, мастер? – настороженно приблизился тот.
Странный господин в мокром исподнем ему никакого доверия не внушал.
Я развязал кошель – единственную помимо ножа вещь, от которой не стал избавляться, выудил из него серебряную полукрону и кинул монету пацану.
– На перекрестке Якорной и Солеваров стоит карета. Скажи, пусть едут сюда. Обернетесь в четверть часа, получишь золотой.
Малец даже не дослушал, рванул – только пятки засверкали. Вернулся минут через десять весь взмокший, разве что язык на плечо не вываливался.
– Ну? – поднялся я на ноги.
– Сюда не проехать, – шумно дыша, пояснил пацан. – За складами остановились.
– Веди, – бросил я, и мы зашагали к дыре в заборе меж двух приземистых пакгаузов. Пока под ногами расстилался ковер сухих водорослей, дело шло неплохо, а вот прогулка по крупной угловатой гальке оставила после себя не самые приятные впечатления.
– Вот они! – указал мальчишка на карету, возле которой настороженно замерли подручные Хмурого, и запрыгал на месте: – Дядь, гони монету! Давай, ты же обещал!
Я рассчитался с мальцом, и тот, сунув полновесную крону в рот, припустил прочь, не желая делиться нежданным богатством с приятелями. Ребятня, до того наблюдавшая за нами издали, немедленно бросилась вдогонку, свистя и улюлюкая на бегу.
Нисколько не смущаясь своего вида, я спокойно подошел к карете, достал из вороха сложенной на сиденье одежды карманные часы и откинул крышку.
Без четверти девять.
– Едем на бульвар Медников, – распорядился и забрался внутрь. Там избавился от толком не просохшего после вынужденного купания белья, переоделся в сухое и наполнил полынной настойкой серебряный стаканчик. В один глоток влил в себя горький напиток и без сил откинулся на спинку сиденья.
Марк Бонифаций, мать его, Тарнье!
Прикрепленный к нашей труппе экзорцист без следа сгинул в Драгарне тринадцать лет назад, и вот он – живехонек! Перебежчик поневоле, мизантроп по убеждениям и, что хуже всего, чернокнижник и бывший ухажер Берты.
Решил отомстить за мнимое предательство?
Зря!
Живьем закопаю! На куски голыми руками порву!
Я до боли в побелевших пальцах стиснул серебряный стаканчик, потом заставил себя успокоиться и потер нывшую с левой стороны грудину.
Пользуйся я, как и прежде, поддержкой королевской тайной службы, этого выродка уже к вечеру потрошили бы палачи, а сейчас даже обратиться не к кому. Никому нельзя верить, даже – или особенно? – куратору из ордена Изгоняющих. Отца Вильяма ведь не откуда-нибудь, а из Драгарна перевели. А кто знает, насколько Скверна поразила тамошних экзорцистов?
Тут карета остановилась, я приоткрыл дверцу и указал соскочившему с запяток парню на угловой особняк:
– Мне нужен Эдвард Рох. Вызовите через консьержа.
Головорез побежал выполнять распоряжение, остальные окружили карету и хмуро поглядывали на спешивших по своим делам горожан. Обыватели, минуя нас, всякий раз ускоряли шаг, но, когда по бульвару протопали стражники, пришел черед уже подручным Хмурого с облегчением переводить дух. Да и у меня сердце, честно говоря, так и екнуло: отбиться от вооруженных алебардами бойцов не было ни единого шанса.
Поэтому подошедшего к карете Эдварда Роха я без лишних слов затянул к себе и крикнул кучеру:
– В «Сломанную марку»! – Но сразу поправился: – Рядом блошиный рынок, там остановись!
Эдвард уселся напротив и язвительно поинтересовался:
– А ничего, что у меня свои дела имеются?
– Ничего, – спокойно ответил я и в свою очередь спросил: – Что по старику?
– Да на нем татуировок, будто блох на бродячей собаке! – возмутился Рох и выглянул в окошко: – Эй, постой, Себастьян! Мы так не договаривались! Останови карету!
– Не суетись! Возникла нужда в консультанте по деловой этике язычников Пахарты.
– Кинули?
– Возможно.
Лучник потер покрасневшие от недосыпа глаза, пригладил затянутой в перчатку рукой русую бородку и глянул неожиданно остро и недобро. Будто на мишень.
– Находиться с тобой в одной карете по нынешним временам слишком опасно, – аккуратно подбирая слова, произнес он.
– Жизнь вообще штука небезопасная, – улыбнулся я, не отведя взгляда.
Эдвард играть со мной в гляделки не стал и уставился себе под ноги.
Пришлось напомнить ему:
– Твое беспокойство компенсируется более чем просто хорошо, не так ли?
– Вот уж не сказал бы.
– Давай не будем торговаться. Расскажи лучше, что там с татуировками старика?
– Их слишком много. Покойник менял места службы с завидной регулярностью и нигде подолгу не задерживался. Стильг, Озерки, Тирош, Крайданг, Алезия, вольные баронства – проще перечислить страны, где он не засветился. Даже в городской страже Нильмары послужить успел.
Я поморщился и пробормотал:
– Выходит, тупик. – Печально вздохнул и спросил: – Давно он службу бросил?
– Последнюю татуировку набили лет пятнадцать назад, но это не наверняка.
– Да нет, так и выходит.
Тупик. Досадно.
Эдвард вновь посмотрел в окошко и потеребил себя за ухо.
– Какие у тебя проблемы с язычниками?
– Пока не знаю, – буркнул я, выдвинул из-под сиденья дорожный сундук и отпер навесной замок. – Эд, у меня будет к тебе одна просьба.
– Звучит зловеще. – Рох не удержался от смешка, заглянул мне через плечо и спросил: – Это еще что такое?
Я выложил на сиденье позаимствованный у знахарки ящичек и пояснил:
– Здесь яды. Их не трогай, сразу утопи. – Потом достал кожаный саквояж и убрал его в сторону. – Тут тоже ничего важного, обычное снаряжение для экзорцизма. Выкинь.
– Ты решил назначить меня душеприказчиком? – не сумел скрыть Эдвард своего удивления.
– Не совсем, – поправил я лучника. – Просто может так статься, что мне придется в спешном порядке уносить ноги и не останется времени подчистить хвосты.
– Что может быть такого важного, если это продолжит волновать тебя даже в бегах?
– Что? – хмыкнул я и поставил на колени массивный, отделанный серебряными накладками ящик.
Открыл его, и Эдвард хрипло выдохнул:
– Беса в душу! – Он резко захлопнул крышку, потом вновь глянул внутрь и отодвинулся на другой край сиденья. – И ты возишь это в карете? – уставился лучник на меня как на умалишенного.
– Сейчас это самое безопасное место, – пожал я плечами. – Хочу забрать их с собой, но не уверен, что получится. И тогда позаботиться о них придется тебе.
– Свят! Свят! Свят! – замотал головой Рох. – Себастьян, ты просишь слишком многого.
– Перестань! – Я убрал ящичек с клинками, в которых билось призрачное пламя самой Тьмы, обратно в сундук и усмехнулся: – Что ты сделаешь с ними – неважно. Просто не хочу, чтобы за мной гонялись все шпики Стильга.
Предложение это Роха безучастным не оставило.
– Вот как? – оживился он.
– Только не попадись, если решишь оставить их себе.
– Уж не сомневайся.
Карета остановилась, я приоткрыл дверцу, но выбираться наружу не стал. Скучавший под навесом открытой веранды Якоб Ланц без особой спешки поднялся из-за плетеного столика, подошел и сообщил:
– Они внутри.
– И как там?
– Мутная публика.
– Иди, вызови их. Подберем вас у черного хода.
Ловкач отправился в «Сломанную марку», я высунулся из кареты и велел кучеру:
– По соседней улице, но медленно, без спешки. Заберем наших, и сразу гони в порт.
Заскрипела упряжь, встряхнувший вожжами парень направил лошадей в нужный проезд, я прикрыл дверцу и повернулся к лучнику:
– Возможно, тебе придется поработать по профилю.
– Опять? – вздохнул Эдвард и многозначительно ткнул пяткой задвинутый под сиденье сундук. – Ты поэтому и наконечники показал, да?
Лучник явно имел в виду случай в Ольнасе, когда ему пришлось упокоить Высшего, поэтому я поспешил его успокоить:
– Тут совсем другое.
– Да ну?
– Именно.
Дверца неожиданно распахнулась, и к нам забрался Клаас. Следом влез Хмурый, а когда на подножку вскочил Ловкач, лошади ускорились, и карету немилосердно затрясло на разбитой мостовой. Сразу стало тесно; Дега поерзал, устраиваясь между головорезом и мошенником, положил свой обтрепанный планшет на колени и возмутился:
– Уговаривались же встретиться в «Сломанной марке»! – Он выудил из жилетного кармана часы, откинул крышку и добавил: – И уже четверть часа назад.
– Пришлось задержаться, – не обратил я внимания на упрек помощника, – поэтому сразу выдвигаемся в порт. Или тебя что-то не устраивает?
– Нет, ничего, – втянул Дега голову в плечи.
– Вот и замечательно. Что нового по убийству Живица?
Хмурый молча указал на Клааса, и Эдвард Рох даже подался вперед, приметив силуэт сведенной татуировки на тыльной стороне ладони головореза. Пришлось пихнуть его в бок.
– Ну? – поторопил я помощника.
– Это дело рук Попрошайки, – огорошил меня тот неожиданным известием.
Я озадаченно покрутил головой и потребовал:
– Обоснуй.
Дега сглотнул и забарабанил пальцами по кожаной обложке писарского планшета.
– Надежный человек видел, как Юлиус ошивался поблизости накануне, – наконец сообщил он. – Наверное, тайно вернулся в город.
– Клаас, твой информатор не мог ошибиться?
– Нет.
Я хмыкнул и не стал распространяться о том, что собственными руками отправил мерзкого старикашку в Бездну. Вместо этого многозначительно произнес:
– Господин Юлиус сам выбрал свою судьбу. – И посмотрел на помощника. – Все ясно?
– Ясно, – кивнул Клаас. – Я обо всем позабочусь!
– Вот и замечательно, – улыбнулся я и хрустнул костяшками пальцев. – А теперь расскажи: что за проблемы с опиумом?
Дега раскрыл планшет, отлистал нужную страницу и доложил:
– Из оговоренных девятисот бочонков прибыло только шестьсот.
– Дай сюда! – Я отыскал переписанные расчеты покойного Фаре и повел пальцем, производя нехитрые вычисления. – Все не так плохо, – объявил под конец. – По крайней мере проценты по банковскому займу мы покрываем.
– Но сами остаемся ни с чем, – уныло произнес Дега, и физиономия его вытянулась, будто у обиженного ребенка.
– Зато репутация не пострадает.
Но репутация репутацией, а неприятных вопросов нашим пахартским поставщикам не избежать.

Дальше ехали молча. Эдвард Рох с интересом поглядывал на Хмурого, но с расспросами не лез и лишь в порту, когда мы уже выбрались из кареты, поинтересовался:
– Рон Кельми, если не ошибаюсь?
Хмурый обернулся к лучнику с каменным выражением лица, лишь задергался его изуродованный шрамом уголок рта.
– Расслабься, – посоветовал я головорезу и предупредил Эдварда: – А ты не начинай даже.
– Не начинай – что? – уточнил Рон Кельми, бывший квартермейстер королевского военного флота, мятежник и пират.
– Уже ничего, – печально вздохнул Рох, прощаясь с мечтой заполучить в свою коллекцию еще одну пронзенную гарпуном касатку.
Оно и к лучшему.
Я похлопал Хмурого по плечу и предупредил:
– Держи ушки на макушке.
– Возможны проблемы?
– Не думаю, что придется прорываться с боем, но береженых Святые берегут, а небереженых бесы стерегут, – ответил я, оглядываясь по сторонам.
Жизнь в порту так и кипела. Волокли короба потные грузчики, шатались без дела охранники, сновали от пирса к пирсу, от пакгауза к пакгаузу инспектора таможенного управления, скрипел такелаж, гулко разносились над водой хлопки парусов, клекотали парившие в небе чайки.
Густой аромат разогретой смолы смешивался с вонью колыхавшихся на волнах у берега отбросов, но нисколько не перекрывал ее, а, наоборот, лишь усиливал. Якоб Ланц даже прикрыл нос надушенным платочком.
– Куда нам? – спросил я Клааса, пониже опуская на лицо козырек матерчатой кепки. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь сообщил в Стражу или надзорную коллегию о появлении в порту Себастьяна Шило.
– Сюда, – указал Дега на пузатый трехмачтовый парусник.
– Идем! – заторопился я, желая побыстрее убраться с открытого пространства.
Трап каракки был опущен, мы беспрепятственно миновали стоявших на карауле матросов и поднялись на палубу, а там к нам незамедлительно вышел первый помощник капитана – смуглокожий и черноволосый, наряженный в нечто напоминавшее мундир офицера королевского торгового флота.
– Господа, – произнес он с заметным акцентом, – прошу следовать за мной. Капитан ожидает.
Капитан ожидает? Ну-ну.
Вслед за язычником мы спустились по трапу, и он распахнул дверь в удивительно просторную и светлую капитанскую каюту. Высокий потолок, удобная мебель и – никаких прорезей иллюминаторов и затхлости. Широкие окна были распахнуты настежь, воздух так и переполняли ароматы незнакомых благовоний.
– Вынужден оставить вас, – улыбнулся первый помощник, указал на стол с фруктами и графинами. – Угощайтесь. – И выскользнул за дверь.
Ловкач, безмятежно насвистывая, наполнил вином хрустальный бокал, подхватил из вазы персик и отошел к окну. Эдвард Рох опустился в глубокое кресло, но его невозмутимость была насквозь напускной – пальцы правой руки замерли в непосредственной близости от рукояти ботиночного ножа. Хмурый попросту встал сбоку от входной двери.
– Мастер, – подступил ко мне Дега, – мы ведь не спустим язычникам такого неуважения? Сейчас они привезли шестьсот бочонков вместо девятисот, а зимой и вовсе про нас забудут! – Парень раскраснелся, до предела накрутив себя, и нервно забарабанил пальцами по обшарпанному планшету. – Треть! Они поставят треть от обещанного и на этом успокоятся? Да мы так в трубу вылетим! Неуважение? Да бесы меня задери, это самый настоящий плевок в душу!
– Уймись, – оборвал я помощника. – Давай для начала выслушаем капитана, а потом уже станем рассуждать о неуважении и ответных мерах.
Но если начистоту – не навались на меня столько всяких проблем, и сам бы сейчас рвал и метал. Выручки от продажи шестьсот бочонков опиума хватит лишь на возврат долгов и банковского займа, и пусть никто из партнеров и не окажется обделенным, нам самим прибыли не видать как собственных ушей.
А это нехорошо. Никто не может безнаказанно запускать руку в мой карман. Как уже сказал Дега, это не простое неуважение, это самый настоящий грабеж.
Я все это прекрасно понимал, но был при этом абсолютно спокоен. Когда наваливается слишком много проблем, волей-неволей начинаешь переоценивать приоритеты.
Отыскать Берту, спустить под пирс Марка, избавиться с помощью болезного господина от браслета и только потом – выбить долг из нерадивого поставщика. Именно так, исключительно в такой последовательности.
Вот только когда распахнулась дверь и в каюту шагнул капитан, мысли о приоритетах враз вылетели у меня из головы.
– Ты?! – уставился я на высоченного широкоплечего мужчину с черными как смоль волосами и еще более темными, просто бездонными глазами. – Какого беса ты сюда заявился?!
– Я тоже рад тебя видеть, Себастьян! – добродушно пророкотал Густав Сирлин, но добродушным был лишь его голос. Чернокнижник оценивающе посмотрел на безмятежно смаковавшего вино Ловкача, перевел взгляд на подобравшегося Эдварда Роха и задумчиво улыбнулся: – Вижу, ты серьезно подготовился к разговору…
– О да, Густав! Чрезвычайно серьезно, – подступил я к нему. – Когда меня уведомили, что его светлость князь Симуш не в полном объеме исполнил свои обязательства по сделке, я подумал: ерунда, не может такого быть! Князь Симуш не тот человек, который столь безответственно относится к взятым на себя обязательствам. Уверен, сейчас он в поте лица своего собирает опиум на полях новых владений! И что же на деле? А на деле князь Симуш прибыл в Акраю! Как же он собирается выполнять свои обязательства, пребывая вдали от плодородных долин? Скажи, как?
– Дорогой Себастьян, – укоризненно покачал головой Густав Сирлин, ныне известный как князь Симуш, – твои справедливые упреки разят прямо в сердце! – Он выдержал паузу и вдруг ткнул меня пальцем в грудь. – Но представь, какие душевные терзания довелось испытать мне, когда стало известно, что мою дочь, плоть от плоти моей, похитили, а самый надежный деловой партнер во всех Святых Землях и пальцем о палец не ударил, дабы вызволить ее из неволи! Представь, как разрывался я между долгом и семьей!
Если чернокнижник рассчитывал вынудить меня признать собственную неправоту, то он просчитался. Я упрямо выпятил вперед нижнюю челюсть и выдал:
– Тебе бы стоило получше следить за своим отростком и не совать его куда ни попадя!
– Золотые слова! – поддержал меня сопровождавший чернокнижника Карл Вадер. – Жаль запоздали лет на пятнадцать, – с печальным вздохом добавил он, налил себе вина и отсалютовал бокалом старым знакомым: – Якоб, Эдвард, ваше здоровье!
Густав скрипнул зубами, и в его мрачных глазах промелькнуло нечто столь опасное, что у меня враз пересохло во рту.
– Побольше уважения! – потребовал чернокнижник. В далекой Пахарте он прошел путь от безызвестного наемника до одного из владетельных князей, и потому давно отвык от подобного тона.
– Уважения? – хмыкнул я и, прекрасно понимая, что играю с огнем, все же не удержался от шпильки: – Выполни свои обязательства, и весь трюм тебе чистым уважением загружу!
Густав сдержался. Дернулся, обжег меня всколыхнувшейся внутри тьмой, но сдержался.
– Приложи ты хоть какие-то усилия к розыску… – он запнулся, не сразу припомнив имя дочери, – Луизы, меня бы сейчас здесь не было, а твой ненаглядный опиум прибыл бы в полном объеме, пусть и немного позже оговоренной даты.
– Я сделал все, чтобы найти ее.
– Этого оказалось недостаточно!
– Недостаточно – это шестьсот бочонков опиума вместо девятисот!
– Если не отыщем мою дочь, нынешние шестьсот бочонков станут последним опиумом, что ты получил из Пахарты.
– Это угроза?
Густав прошелся по каюте, схватил со стола вазу с персиками и вдруг со всего маху зашвырнул ее в переборку. Хрусталь разлетелся вдребезги, фрукты покатились по полу, но, за исключением Клааса, никто даже бровью не повел.
– Себастьян, ты кое-чего не понимаешь, – развернулся ко мне Сирлин. – Луиза – моя дочь. Моя плоть и кровь. Сама по себе она никому не интересна, но через нее сживут со свету меня! Если не вытащим ее, мне конец! Это ты понимаешь?
Я обдумал его слова и покачал головой:
– На свой счет можешь не волноваться. Мне известно, кто именно похитил Луизу, и они никак не связаны с Пахартой.
– Тебе известно, да? – не поверил Густав. – А вот что известно мне! Мне известно, что весь этот год в храмах Ашну Черного собирали пожертвования на выкуп моей дочери. Надежные люди вызнали, что требовалось набрать десять тысяч стильгских крон и, если они заполучат девочку…
– Раньше об этом думать надо было, – хмыкнул Карл Вадер.
– Да заткнись ты! – отмахнулся от него чернокнижник.
– Разве Ямхани, пятирукий и двуликий, не прикроет своего верного слугу? – удивился я.
– Владыки Неба редко вмешиваются в дела смертных, – поморщился Сирлин, который стал посвященным туземного божка смерти после бегства из Святых Земель. – Расклад простой: или мы находим Луизу, или попрощайся с остальным опиумом. По не зависящим от меня обстоятельствам.
Я покачал головой:
– Густав, ее похитили совсем с другой целью. Не ради выкупа, не для того, чтобы досадить тебе.
– Не буду спорить, – пожал Сирлин плечами, – но я точно знаю, что жрецам Ашну Черного удалось набрать нужную сумму еще месяц назад. А за десять тысяч крон многие и мать родную продадут.
– Не в этом дело…
– Дело всегда только в этом! Золото и власть! И больше ничего! – Густав прошелся по каюте и встал у окна. – Если понадобится, – произнес он, – я утоплю этот город в крови, поэтому лучше помоги мне отыскать Луизу.
Пустым бахвальством слова старого знакомого точно не были, поэтому я проглотил очередную колкость и спросил:
– У тебя есть какие-то зацепки?
– Нужно перетряхнуть пахартскую общину, – кровожадно оскалился Сирлин. – Отыщем почитателей Ашну Черного – отыщем Луизу.
– Пф-ф-ф! – не выдержал до того безмолвствовавший Эдвард Рох. Он поднялся из кресла и небрежно отпнул попавшийся под ногу персик. – При всем уважении, Густав, но ты совершенно оторвался от наших реалий! За время твоего отсутствия Святые Земли стали несколько менее святыми, чем были раньше. Переселенцы плюют на наши законы, каждый второй втайне продолжает почитать своих языческих божков, а каждый четвертый делает это открыто. – Лучник усмехнулся и указал на меня. – Не далее как месяц назад Себастьян презентовал кисть одного из попавших в немилость бедолаг, так ее полностью покрывали ритуальные татуировки этого вашего Ашну Черного. И думаешь, таких в городе единицы? Ха! Нет счета им, имя им – легион!
Густав Сирлин был знаком с лучником не один год, поэтому подвергать его слова сомнению не стал и лишь вопросительно хмыкнул:
– Кисть, да?
– Пришлось немного укоротить загребущие руки, – пожал я плечами. – Обычное дело.
– Значит, все не так просто, как представлялось мне из Пахарты, – задумчиво пробормотал чернокнижник. – Досадно…
Но тут Карл Вадер оторвался от разговора с Ловкачом и напомнил:
– Густав, ты еще о какой-то жрице говорил.
– Пустое! – отмахнулся расстроенный Сирлин.
– Нет, подожди, – заинтересовался я. – Что за жрица?
Сирлин болезненно поморщился и особо откровенничать по какой-то причине не стал.
– Ведьма, – просто произнес он. – Молодая стерва, но крови моим людям изрядно попортила.
– Вот как? – Я задумчиво потер подбородок и повернулся к Ловкачу: – Якоб, помнишь пахартскую девку, которая едва не увела у Лаурая игорный дом?
– Нет, не может быть! – вскинулся Клаас Дега. – Простое совпадение, не иначе!
– Помолчи! – оборвал я помощника. – Сядь и помолчи!
Потом смежил веки, припоминая подробности.
– Кожа с оливковым оттенком, черноволосая, разрез глаз – миндальный. Высокая, стройная и с крупной грудью. – Открыл глаза и спросил: – Полукровка?
– Она! – подтвердил Густав и хрипло выдохнул: – Где ты ее видел?
– Да ты никак на нее глаз положил?
– Могильный камень я на нее положил! – рыкнул чернокнижник. – Отнесись к этому серьезней, Себастьян! Если эта тварь заполучит мою дочь и доставит ее в Пахарту, мне даже сдохнуть по-человечески не дадут! Я даже вены себе вскрыть не смогу, это ты понимаешь?!
Я оглядел всех присутствующих и ухмыльнулся:
– Не похоже, что кого-то здесь переполняет сочувствие к тебе.
Карл Вадер отпил вина и подтвердил:
– Да, да! Другим местом думать надо было!
– Хватит! – не выдержал Густав, давно отвыкший от подобного обхождения. – Не играй с огнем, Себастьян! Где она?
– Отправил в лечебницу Святой Милости, но это было полгода назад, – ответил я и уточнил у Хмурого: – Ее ведь так и не нашли?
– Не нашли, – подтвердил головорез.
Я задумчиво кивнул и попросил его:
– Пошли парней в лечебницу, пусть разузнают, что и как.
– Полгода назад ничего не узнали, а сейчас выстрелит? – хмыкнул Дега.
Хмурый недобро глянул на моего помощника, но все же признал его правоту.
– Слишком много времени прошло, – произнес головорез.
– Пусть узнают, насколько серьезная была рана и кто из лекарей пахартского квартала мог взяться ее пользовать.
– А потом потрясти язычников? – Хмурый какое-то время обдумывал эту идею и решил: – Может выгореть.
– Аккуратней там! – взвился Дега. – Еще только новых проблем не хватало!
– Сделаем без шума и пыли, – пообещал головорез.
– Тогда лучше займись этим сам, – распорядился я.
Хмурый вышел из каюты; Густав Сирлин вздохнул и поинтересовался, без особой, как мне показалось, надежды:
– Найдет?
– Найдет, – уверил я его и попросил: – Клаас, дай мне на минутку твой планшет, пожалуйста.
Дега озадаченно поднялся на ноги, я взвесил в руке его увесистый планшет, а потом со всего маху врезал им помощника по лбу. Раздался звонкий щелчок, голова Клааса резко мотнулась, и он обмякшим кулем плюхнулся обратно в кресло. Пришлось даже придержать его за ворот, чтобы не скатился на пол.
– Веревку, пожалуйста, – нащупав пульс, попросил я озадаченно наблюдавшего за моими действиями Густава.
– Веревку, да? – задумчиво потер тот подбородок. – Паренек тебе книжку дал, ты его книжкой по башке… Хм… удавить меня вздумал?
– Быстрее! – потребовал я. – Он скоро очнется, а мне не хочется снова его бить. Его голова еще понадобится.
Но чернокнижник и не подумал сдвинуться с места.
– Ты не мог бы заняться этим где-нибудь в другом месте? – поморщился он.
– А ты не мог бы передать мне на триста бочонков опиума больше?
– И не совать свой отросток куда не следует пятнадцать лет назад? – вновь не удержался от подначки Карл Вадер.
– Довольно! – рыкнул на него Густав, выглянул в коридор и скороговоркой произнес что-то по-пахартски.
Вскоре в каюту заскочил босой, загорелый до черноты матрос и сноровисто примотал руки и ноги моего помощника к массивному креслу. После он с усилием затянул узлы и молча выбежал за дверь.
– Может, уже объяснишь нам, что здесь происходит? – потребовал тогда Сирлин объяснений.
– Видишь ли, Густав, не у тебя одного проблемы, – ответил я. – Мне тоже с кое-какими неприятностями разобраться надо.
– Просто клуб прокаженных какой-то, – хохотнул Ловкач.
– Точнее не скажешь. – Я вырвал из планшета два исписанных убористым почерком листа и протянул его мошеннику: – Якоб, вот список покупателей нашего опиума, займись.
– А транспорт?
– Дега должен был договориться насчет подвод, потолкуй с бригадиром грузчиков. С таможенниками и портовым начальством все уже решено.
– Клаас, так понимаю, от дел отошел?
– Да, опиум теперь на тебе.
– Вот порадовал так порадовал! – вздохнул Якоб, спрятал свернутые листы в карман и спросил чернокнижника: – Когда сможете начать разгрузку?
– Да хоть прямо сейчас.
– Дайте мне четверть часа, – решил мошенник, но, прежде чем успел покинуть каюту, я окликнул его:
– Якоб!
– Да, Себастьян?
– Надеюсь на твое благоразумие.
– Полагаешь, на мою честность надежды мало?
– На твою честность надежды нет вовсе.
– Не беспокойся, – ухмыльнулся Ловкач и кивком указал на примотанного к креслу Клааса. – Мне вовсе не светит оказаться на его месте.
– Это и называется благоразумие.
– Нет, такой расклад определенно не для меня, – отшутился Якоб и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Что ж, одной головной болью меньше.
Жаль, не самой главной.
– И что дальше? – поинтересовался Густав Сирлин, не скрывая раздражения.
– А сам как думаешь? – хмыкнул я, склонился над помощником и похлопал его по щекам.
Ресницы Клааса затрепетали, он встрепенулся, попробовал вскочить на ноги, но не сумел и в ужасе уставился на меня:
– Себастьян! Мастер! Что происходит?!
– Это ты мне скажи, что происходит, – попросил я. – Поведай, что именно побудило тебя ступить на скользкую дорожку предательства. – И уж тут мне не удалось удержаться от злого смешка: – Не слишком много пафоса, как ты считаешь?
– Нет, – мотнул головой парень, с некоторой задержкой осмыслил услышанное и поспешил оправдаться: – Я никогда не сделал бы такого, мастер! Я предан вам как никто другой!
– Предан… – Я произнес это слово, будто пробуя его на вкус. – Предан, да. Только не ты, а я. Я предан тобой, Дега.
– Это ошибка! Я никогда бы вас не предал! – зачастил Клаас. – Это какая-то ошибка! Меня оклеветали!
– Оклеветали в чем?
– Не знаю! Но, если вы говорите…
Густав Сирлин тяжело вздохнул и предложил:
– Себастьян, быть может, мы пропустим вступление и сразу перейдем к делу? Обычно это здорово экономит время.
– Пожалуй, так и поступим. – Я выпрямился, обошел кресло и встал у помощника за спиной. – Не буду утомлять всех долгими рассуждениями, скажу лишь, что с Васкесом ты связался зря. Это здорово ограничило круг подозреваемых. Ну а попытка повесить убийство Живица на Попрошайку – и вовсе верх нелепости.
– Это был Юлиус! – взвыл Дега. – Всеми Святыми клянусь, это он!
– Вовсе нет, – мягко улыбнулся я. – Видишь ли, старина Юлиус гарантировал мне, что никогда больше не вернется в Акраю.
– И ты веришь ему, а не мне?
– Именно, – подтвердил я. – Мертвецы обычно держат слово.
– Так ты его… – опешил помощник.
– Убил, да.
– Но мне сказали, что он был там! Меня просто ввели в заблуждение! Себастьян, понимаешь, меня обманули!
Я только головой покачал:
– Слишком много совпадений, Дега. Слишком много совпадений. – При воспоминании о зарезанных у «Гнутого вертела» парнях нестерпимо захотелось свернуть предателю шею, и побороть этот позыв удалось с превеликим трудом. – Ори и Гастон не подпустили бы к себе никого чужого. Что ты им сказал? Что это я тебя вызвал?
– Не было такого!
Густав Сирлин демонстративно посмотрел на часы и напомнил:
– Себастьян, я уважаю твою дотошность, но мы сейчас просто теряем время.
– И что с того? – обернулся я. – Чего-чего, а времени у нас в избытке. Работа идет, можешь не сомневаться.
– А раньше заняться поисками никак нельзя было? – нахмурился чернокнижник и нацелил указательный палец на Карла Вадера. – Лучше молчи!
Тот в ответ лишь усмехнулся.
Я отошел к столу, пригубил легкого пахартского вина с явственно различимыми фруктовыми нотками и посмотрел на покрывшегося испариной Клааса.
– Ну и что с тобой теперь делать?
– Мастер… – пролепетал помощник.
– Молчи лучше! – приказал я, пытаясь справиться с заполонившей душу ненавистью.
Черной, жгучей, беспощадной. Хотелось резать, рвать, рубить и кромсать – и уже не получалось отделить собственные желания от наваждений бесов.
– Но… – заикнулся было Дега.
– Заткнись! Закрой свой поганый рот!
За спиной раздался негромкий смешок, и Густав Сирлин попросил:
– Если собираешься его зарезать, позволь сначала убрать ковер. Он дорог мне как память и очень плохо очищается от крови.
Я отпустил стиснутые в жменю волосы помощника, убрал приставленный к его горлу нож – бесы, как я здесь очутился?! – и предложил:
– Гобелены тоже пусть завесят. – Потом сделал несколько глубоких вздохов и уже совершенно спокойно произнес: – Клаас, даю тебе последний шанс добровольно рассказать, что за игру ты ведешь.
– Клянусь, я не понимаю, о чем ты говоришь! – выдавил из себя бледный как полотно Дега.
– Видят Святые, не хотел до этого доводить, – вздохнул я, – но судьба, значит, такая.
– Помочь? – спросил вдруг Карл Вадер, который в бытность свою писарем армейской контрразведки частенько принимал участие в допросах с пристрастием.
– Решил тряхнуть стариной?
– Стариной? – волчьей ухмылкой ответил мне Карл. – Как думаешь, Себастьян, чем я зарабатываю на жизнь?
– Не знаю и знать не хочу.
– Как тебе будет угодно. – Вадер отставил пустой бокал, стянул сюртук и, вынув запонки, принялся закатывать рукава сорочки. – Понадобятся фартук, – предупредил он чернокнижника, – жаровня, щипцы, иглы для штопки парусов, шило, смола, спирт, набор разделочных ножей, молоток, гвоздодер и плотные перчатки.
– Столько всего понадобится? – недоверчиво уточнил Густав.
– Это минимум, с которым стоит браться за дело, – пожал плечами Вадер. – Могу, конечно, и одной ложкой обойтись, но зачем же так себя ограничивать?
– Но постойте… – пролепетал Дега. – Так нельзя!
Я взял со стола полотняную салфетку, вытер липкие после персика руки и, скомкав ее, запихнул импровизированный кляп в рот помощника.
Эдвард Рох с интересом проследил за моими манипуляциями и спросил:
– Поправь меня, если неправ, но разве смысл не в том, чтобы его выслушать?
– Меня интересует не его скулеж, а полезная информация. Абсолютно разные вещи.
– Как скажешь. – Лучник пожал плечами и направился на выход. – Подожду на палубе.
– Еще мне понадобится ассистент, – остановил его Карл.
Рох обреченно охнул и предупредил чернокнижника:
– Два фартука. Два.
– И дерюга на пол, – решил Вадер, озираясь по сторонам.
– Хорошо, – кивнул Густав и вышел в коридор отдать необходимые распоряжения.

Некоторое время спустя каюта преобразилась до полной неузнаваемости: пахартский длинноворсовый ковер сменила грязная дерюга, цветастые гобелены занавесили вытертой парусиной. Стол задвинули в угол и вместо ваз с фруктами на нем теперь лежали запрошенные Карлом инструменты, а освободившееся место у окна заняла жаровня с прокаливавшимися на огне иглами.
И все же Густав Сирлин был недоволен.
– Не проще в трюме допрос провести?
– Здесь хоть паленым не так вонять будет, – отшил его Карл Вадер, срезая с Клааса жакет и рубаху. На полу рядом с креслом уже громоздилась кучка разной мелочовки, среди которой мое внимание привлек складной нож с узким длинным клинком.
Не этой ли игрушкой Дега орудовал? Запросто.
Осмотрев нож, я кинул его обратно и выдернул изо рта помощника кляп.
– А вот теперь мы готовы тебя выслушать.
– Это ошибка! – вновь заладил Дега, по его лбу и щекам катились крупные капли пота. – Так нельзя!
Вид у него был – краше в гроб кладут. Не иначе доходить начало, в какую переделку влипнуть угораздило. Раньше происходящее всерьез просто не воспринимал – инерция мышления, да и шок свою роль сыграл, – а теперь проняло. До самых печенок проняло. И то ли еще будет.
– Ты в самом деле решил, будто сумеешь взобраться на трон? – усмехнулся я. – Да тебя сожрали бы и не поморщились! Без меня ты никто, неужели это так сложно понять?
– Это ты не понимаешь!
– Так расскажи, сделай одолжение.
Карл Вадер посмотрел на нас с явным неодобрением и спросил:
– Вы разговоры разговаривать будете или уже делом займемся? – и отошел к жаровне. Там натянул кожаную перчатку и вернулся с раскаленной докрасна иглой в руке. – Я лично голосую за второй вариант.
– Что?.. – попытался развернуться на голос Дега и взвыл от боли, когда острие вошло ему в загривок. – А-а-а! Не надо!
– Дальше – больше, – пообещал Карл и попросил Роха, который никак не мог справиться с завязками своего фартука. – Эдвард, будь любезен, передай молоток. Начнем с ног.
– Стойте! Не надо! – закричал Дега. – Остановитесь!
– С чего бы это? – удивился я.
– Я знаю, где дочь князя! – выдал вдруг мой помощник. – Я могу вас к ней отвести, но, если тронете меня хоть пальцем, с ней сотворят то же самое! Святыми клянусь, так и будет!
– Чего только люди не придумают, стоит запахнуть жареным, – осуждающе покачал головой Карл Вадер, но за молоток браться повременил. – И, даже если это чистая правда, ничто не мешает нам заняться для начала твоими причиндалами. Сам понимаешь, девочки немного по-другому устроены, с ними такой трюк не провернуть. – И бывший писарь армейской контрразведки распорядился: – Эд, оттягивай!
– Я за это руками не возьмусь! – отказался Рох.
– А перчатки тебе зачем?
– Да никогда!
– Я не вру! – перепуганно взвизгнул Дега. – Ее зовут Луиза Гольц! Высокая, темноволосая, глаза черные. Акцент закатный какой-то, какой именно – не разобрал!
– Подождите! – встрепенулся Густав Сирлин. – Откуда он может это знать, если не видел ее?
– Да ерунда, – отмахнулся я. – Как думаешь, кому я поручил поиски Луизы? Ему и поручил. И описание дал.
– Родинка! – крикнул Дега. – Про родинку ты не говорил! У нее родинка над левой бровью!
Чернокнижник глянул на Карла, тот кивнул и отступил от привязанного к креслу парня.
– Рассказывай! – потребовал я.
Дега облизнул пересохшие губы и пояснил:
– Я нашел Луизу, нашел и решил попридержать у себя. С ней находятся мои люди, никому другому они ее не отдадут. Вломитесь силой – девчонку просто убьют! А теперь можете порезать меня на куски – это ничего не изменит!
– Полагаешь, у нас нет иного выхода, кроме как тебя отпустить? – нахмурил брови Густав Сирлин.
– Так и есть! Отпустите меня и получите ее целой и невредимой!
– Мне ты даром не сдался, – пожал плечами чернокнижник, – но вот Себастьян вряд ли согласится на такие условия.
– Вы здесь решаете! Вы, а не он!
– Предлагаю компромисс, – закинул я удочку, – ответишь на мои вопросы, и я дам тебе фору в день.
– Как Юлиусу, да? – припомнил мне Дега.
Я взял со стола сапожное шило, вернулся к помощнику и улыбнулся:
– Кто старое припомнит, тому глаз вон, не так ли?
– Нет! – взвизгнул Дега и засучил ногами по полу. – Уберите его от меня!
– Не волнуйся. – Как ни хотелось мне исполнить свою угрозу, прибегать к членовредительству было пока рано. – Ты получишь день или даже два – и знаешь почему? Потому что мне будет просто не до тебя! Не повторяй ошибок старины Юлиуса, беги как можно дальше, беги и не останавливайся. Ведь, как только я разберусь со своими проблемами, я приду за тобой, приду, где бы ты ни спрятался! В какую бы нору ни забился! Из самой Бездны достану, сучонок!
– Руки коротки! – расхрабрился Дега. – Ты не понимаешь, с кем связался! Эти люди сожрут тебя с потрохами! До сих пор они просто играли с тобой!
– Что за люди? – решил я ковать железо, пока горячо. – С кем ты спутался, дурачок?
Клаас заколебался, потом все же ответил:
– Я не знаю. – И сразу зачастил: – Правда, не знаю! Попрошайка свел с ними, но мне никаких имен не называл. Да только они люди не простые, они знали такие вещи, которых не мог знать никто! За ними серьезная служба стоит!
– На чем тебя прихватили? – вздохнул я, заранее зная, что услышу очередную печальную историю молодого человека, который решил, будто самый умный на всем белом свете.
– Юлиус откуда-то пронюхал, что часть доходов не доходит до общака, – не разочаровал моих ожиданий Дега. – Я не мог ему отказать!
– Не было мысли прийти ко мне и обо всем рассказать?
– На кой бес? – скривился Клаас. – Большинство дел давно уже шло через меня, я был в курсе всего! Я бы справился! А даже если нет – выручки только от этой партии опиума хватило бы до конца жизни!
Алчность и честолюбие вкупе с ощущением собственной недооцененности – гремучая смесь. Сколько людей получше этого крысеныша погубила – и не сосчитать.
Дега был чрезвычайно полезным исполнителем – этого у него не отнять; он держал в голове кучу текущих дел и легко мог возглавить обычный торговый дом или мануфактуру, но и только. Управлять сворой жуликов у него кишка тонка. Второй номер, и точка.
– С опиумом тебе мешал Шарль, так? – продолжил я расспросы. – Это ведь ты его зарезал, а потом выкинул из окна девчонку?
– Даже если так, что с того? – с вызовом оскалился Дега.
Я пожал плечами:
– Ничего. Терпеть не мог этого извращенца, ты же знаешь. Живица и парней тебе никогда не прощу, но Шарлю в Бездне самое место. Продолжай.
– А что продолжать-то? Все уже сказал.
– От кого ты получал приказы после исчезновения Юлиуса?
– Крутился возле него какой-то мужичок, он и стал распоряжаться. – И Дега без понуканий добавил: – Лет под пятьдесят, седоусый. На лицо всегда капюшон либо шляпу надвигал. Говор непонятный, – вроде как и местный, а вроде как и нет.
– Это с ним ты в «Гнутом вертеле» встречался?
– С ним.
– Что от тебя требовалось?
– Просто держать в курсе дел.
– И только? – хмыкнул я. – А подослать Васкеса ты по собственной инициативе решил?
– Тот мужик давно требовал от тебя избавиться, вот и совпало.
– Давно требовал? А что же ты?
– Опиум, – пояснил Дега. – Отправь я тебя в Бездну, попрощался бы с опиумом. Шарль меня тогда бы и близко к нему не подпустил.
Алчный ублюдок!
Я усмехнулся и вслух произнес:
– А тут и от Шарля избавился, и на убийцу тратиться не пришлось. – Покачал головой и спросил: – Ты ведь моим собственным золотом расплатиться рассчитывал?
– Так совпало.
– Удачно совпало, ничего не скажешь. – Я ненадолго задумался, потом уточнил: – Где-либо помимо «Гнутого вертела» встречался со связным?
– С кем? – не понял парень.
– С тем седоусым мужичком встречался где-либо помимо гостиницы?
– Нет, только там.
Я склонился к самому уху предателя и прошептал:
– Ты ведь понимаешь, что, если я поймаю тебя на вранье, сделке конец?
– Только в гостинице! – повторил Дега и завертел головой, пытаясь отодвинуться от нацеленного в глаз шила. – Уберите его от меня! – заблажил он. – Уберите!
– Себастьян, спокойней, – попросил чернокнижник. – Давай уже перейдем к моей дочери…
– Давай перейдем. – Я выпрямился и отвесил Клаасу подзатыльник. – Поведай нам про дочь его светлости, сволочь.
– Ух-х-х, – прошипел Дега сквозь стиснутые зубы и запираться не стал. – Когда ты велел заняться розысками, я поспрашивал тут и там и вышел на ту полукровку. Десять тысяч крон! Просто протяни руку – и они твои! Кто бы на моем месте устоял?
– И что ты сделал? – нахмурился Густав Сирлин.
– Подрядил знакомых жуликов выкрасть ее у язычников и велел держать в тайном месте, пока не получим выкуп.
– В тайном месте? – не удалось удержаться мне от смешка.
– Вам не найти, – огрызнулся мой теперь уже бывший помощник. – А если найдете – не войти. Внутрь пустят только меня, а начнете ломиться, девчонку убьют. Я вам нужен, без меня ее не вытащить!
– Не факт, – неожиданно заявил Эдвард Рох, а когда все уставились на него, спокойно заявил: – Сам он нам не нужен, достаточно будет его лица.
– Лица? – опешил Карл Вадер. – Эд, ты не перегрелся, часом?
– Себастьян? – обратился ко мне лучник. – Ты же видел у меня в шкафу…
Я припомнил натянутую на болванку физиономию какого-то язычника, ссохшуюся и растрескавшуюся, а еще вспомнил драгарнского чернокнижника, собиравшего женские лица. Только лица, во всем остальном тело законной супруги его полностью устраивало. Промедли я тогда – и очередным пополнением коллекции стало бы личико Берты.
И теперь Рох предлагает прибегнуть к подобной мерзости?
– Нет, – решительно заявил я.
– Послушай, Себастьян, все просто. Несколько разрезов – и я сниму с него лицо будто маску, – не на шутку загорелся этой идеей Эдвард. – И никаких языческих заклинаний не понадобится, просто дай мне один из…
– Нет, – резко перебил я его, не дав проболтаться о проклятых наконечниках. – Эд, в этом нет никакой необходимости.
– Ты что, веришь ему? – удивился лучник, указав на Клааса, которого била крупная дрожь. – Серьезно?
– Не в этом дело.
– О чем вы? – насторожился Густав. – О чем вы еще толкуете?
– Забудь, – отмахнулся я и резким движением всадил острие шила в локоть помощника.
Клааса аж дугой выгнуло. Глаза его вылезли из орбит, какой-то миг он разевал рот в безмолвном крике, а потом завопил так, что едва не заложило уши.
– Себастьян! – рявкнул Сирлин и рванул было ко мне, но я выставил в его сторону шило и попросил:
– Не мешай! – потом склонился к бившемуся в путах помощнику и мягко произнес: – Что я говорил тебе о вранье, Клаас? Мне прекрасно известно, кто и с какой целью похитил дочь нашего гостеприимного хозяина, поэтому не ври мне больше. Ты и так ходишь по самому краю. Заруби себе на носу – спасти твою никчемную жизнь сейчас может только правда. Понял? – И я врезал ему по затылку. – Понял?!
– Да! – просипел Дега. – Понял!
– Где держат Луизу и как ты об этом узнал?
– Меня попросили… попросили подыскать надежное место, – сознался Клаас. – Тот седоусый и попросил.
– Зачем ему это понадобилось?
– Ты начал расспросы, люди зашевелились, потребовалось укрытие, где никто не стал бы искать.
– Себастьян, что все это значит? – нахмурился Густав Сирлин. – Каким образом мои неприятности связаны с твоими?
– Все в этом мире взаимосвязано, – заметил я и собрался уже продолжить допрос, но чернокнижник меня опередил.
– Что с Луизой? – навис он над пленником. – Что с ней собираются делать?
– Не знаю! Думаю, продадут пахартцам, когда те наскребут нужную сумму.
– Ерунда! – фыркнул я.
– Вовсе нет, – всерьез отнесся Густав к словам моего помощника. – Продолжай!
Дега облизнул пересохшие губы и выдавил из себя:
– Локоть!
– Карл, перевяжи его, – попросил Сирлин и вновь потребовал: – Говори!
– Я снял склад, там полно охраны, но меня они знают. Я смогу вас туда провести. А без меня девчонку оттуда никак не вытащить!
Эдвард Рох сделал рукой круговой движение, напоминая о своем желании снять с предателя лицо, но я лишь отмахнулся от него и спросил Клааса:
– Что за склад?
– Обычный склад у Нижнего канала. Я вас провожу.
– Сколько там охраны?
– Человек десять.
– Местные?
– Не знаю. Лица незнакомые, при мне никто не произнес ни слова.
– Когда последний раз ты там был? – вновь влез в допрос Густав Сирлин.
– Пару месяцев назад, когда запускал их туда, – ответил Дега, понял, сколь беспомощно прозвучали его слова и добавил: – Но еду завозил на той декаде, они до сих пор не съехали!
– Это аргумент, – кивнул я и задал очередной вопрос: – Что ты знаешь о резне на Монастырской улице?
– Резне? – недоуменно переспросил парень. – Не слышал ничего такого.
– Не врешь?
– Святыми клянусь!
– Зачем убил Живица?
– Седоусый приказал. У Майло были хорошие связи, он мешал тебя прижать.
– Понятно. – Я ухватил Густава под руку, отвел его к входной двери и попросил Карла, который весь разговор просидел за столом, делая на листе писчей бумаги какие-то пометки: – Выпотрошите его.
– Помимо проверки всего этого, – указал Вадер на свои записи, – что-то еще спрашивать?
– Нет, – качнул я головой. – Просто убедись, что он нигде больше не наврал. И выясни точный адрес склада.
– Постой! – заорал Дега. – Без меня вам девчонку не спасти! Мы же договаривались!
– Мы договаривались, что ты не будешь врать, а ты соврал. Большая ошибка, – усмехнулся я и вытолкнул чернокнижника из каюты. – Идем, есть о чем поговорить.
За дверью Густав Сирлин мрачно уставился на меня и потребовал объяснений:
– Разве он не нужен, чтобы вытащить Луизу?
– Те неразговорчивые охранники – бесноватые. С ними он нам ничем помочь не сможет.
– Придется штурмовать?
– Придется, – кивнул я и по крутому трапу поднялся на палубу.
Вдогонку донесся полный боли и отчаяния крик Дега, но донесся и донесся. В душе не ворохнулось абсолютно ничего. Предательство еще могло сойти ему с рук, а вот убийства – уже нет. Такое прощать нельзя. Таких надо давить без всякой жалости и снисхождения.

После мы сидели с Густавом под тентом, пили легкое вино и обсуждали сложившееся положение вещей. Я настаивал на своей версии, но чернокнижник о еретиках и Осквернителе даже слышать ничего не хотел.
– Луизу похитили из-за меня, – настаивал он. – Сжить со свету решили.
– Увидим, – откинулся я на спинку плетеного кресла, не став говорить, что в случае моей правоты помимо Луизы на складе отыщутся и Берта с Леопольдом.
Даже думать об этом не хотел, опасаясь спугнуть удачу.
– Как влияет Тьма на человека? – вместо этого спросил у Густава, чернокнижника с едва ли не тридцатилетним стажем.
– Плохо, – односложно ответил тот. – Полагаю, примерно как заточенные в душе бесы.
Я кивнул, принимая услышанное к сведению, и уточнил свой вопрос:
– Тебе приходилось слышать о раздвоении личности?
– Раздвоении чего? Личности?
– Именно. Вот посмотри: у одного человека есть мечта, но его поступки идут вразрез с этим желанием. Может ли увлечение Тьмой вызывать подобное помутнение рассудка?
Густав неопределенно хмыкнул, приложился к бокалу и усмехнулся:
– Это как если бы ты женился по любви, а через несколько лет обнаружил себя над телом супруги с заляпанным мозгами молотком?
– Немного не так, – возразил я. – Допустим, человек страстно желает, как ты недавно выразился, сжить меня со свету. Но не просто убить, а сломать и самолично втоптать в грязь. Станет такой подсылать убийц? Он ведь не боится встретиться со мной лицом к лицу, я смотрел в его глаза, в них не было страха! Так какого беса?
Сирлин поднялся на ноги, встал у леера и оглядел бухту.
– Скажу тебе о Тьме только одно: она растлевает, развращает, заставляет потакать своим желаниям и ни в чем себе не отказывать. – Густав обернулся ко мне и веско добавил: – Поверь, я знаю, о чем говорю. Если в голове чернокнижника засела какая-то мысль, Тьма в душе не даст ему покоя до тех пор, пока он не исполнит свое желание. Она будет подстегивать и жечь изнутри, нашептывать по ночам гадости почище всех нечистых, вместе взятых. Никто не сможет долго сопротивляться ее воздействию. Даже Святые со всей их упертостью не заходили столь далеко, чтобы бросить вызов Извечной Тьме, а это о чем-то да говорит.
– Быть может, он сопротивляется? – предположил я, размышляя о мотивах Марка Бонифация Тарнье. – Пытается обмануть ее?
– Обмануть можно кого угодно, даже самого себя, только не Тьму. Тьма просто берет, что хочет.
– Как скажешь, – не стал я настаивать на своей версии и повернулся к поднявшемуся на палубу Карлу Вадеру: – Уже закончили?
– Почти. Эд с лицом возится, не стал ему мешать, – ответил тот, а когда до нас донесся плеск воды за бортом, уточнил: – Вот теперь закончили.
– Есть адрес склада? – забеспокоился Густав.
– Есть, – подтвердил Карл и протянул мне густо исписанный лист. – В самом верху. Насчет остального он не врал.
– Отлично! – обрадовался я. – Налет устроим вечером. И лишних глаз не будет, и людей соберу.
– Нельзя терять время! – отрезал Сирлин и отошел к первому помощнику.
– Что он затеял? – недоуменно пробормотал я, наблюдая за начавшейся вдруг суетой.
– Не знаю, – пожал плечами Карл и с бокалом вина спрятался от палящих лучей солнца под тент.
– Не нравится мне все это, – проворчал я и окликнул появившегося на палубе лучника: – Эд!
Рох подошел, тщательно вытер окровавленные руки и выкинул грязную тряпицу за борт.
– Да? – тогда уже отозвался он.
– Ты все же снял с Клааса лицо? На кой бес?
– Просто попрактиковался, – как ни в чем не бывало произнес Эдвард. – Как думаешь, на корабле отыщется подходящих размеров болванка?
– Лучше бы на корабле отыскался лук, – поморщился я.
– Будем штурмовать? – удивился Эдвард. – Днем?
– Похоже на то, – вздохнул я.
Тем временем первый помощник приволок на палубу пузатый бочонок, и смуглокожие матросы с короткими копьями и дубинками начали выводить из трюма непонятных бродяг, чью наготу лишь едва-едва прикрывали грязные обноски. Воняло от них просто невыносимо, и страшно даже подумать было, в каких условиях прошло их плавание.
– Кто это такие? – спросил я, подойдя к Густаву.
– Наш штурмовой отряд, – ответил чернокнижник и, забрав у старпома массивную деревянную киянку, уверенным ударом вышиб у бочонка днище.
По начисто отдраенным доскам рассыпалась непонятная серовато-желтая пыль – мелкая, но тяжелая, будто перетертый свинец, которая никак не реагировала на порывы дувшего с моря ветра.
– Отойди, – попросил Густав, да я уже и сам попятился прочь, не желая оставаться рядом с непонятной субстанцией, от которой так и веяло Тьмой.
Перетертый свинец? Скорее уж ржавчина проклятого металла!
Вот только проклятый металл – всего лишь отравленное Тьмой железо, а странная пыль вела себя ровно как живое существо. Она не просто растеклась по палубе, она рассыпалась вокруг Густава Сирлина, словно притянутая к нему незримой силой.
Чернокнижник воспринял это как должное и буднично махнул рукой в сторону рабов. И тогда пыль ожила. В мгновение ока она перетекла к скованным людям, окутала их, забилась в ноздри, уши и рот. А потом и вовсе исчезла подобно втянутому курильщиком опиумному дыму.
Я даже засомневался, не привиделось ли мне все это, и наверняка заподозрил бы некий хитрый трюк, если б не случившаяся с рабами метаморфоза. Измученные тяжелым путешествием задохлики раздались в плечах, сделались подтянутыми и крепкими, словно и не стояла за мгновение до того на палубе кучка доходяг.
– Какого беса? – вырвалось у меня. – Что ты с ними сделал?
– Ничего особенного, – устало поморщился Густав Сирлин.
– В самом деле? – хмыкнул я, разглядывая черные, словно залитые смолой глаза невольников. – А если твоими экзерсисами заинтересуются святые отцы? Здесь тебе не Пахарта, здесь по улицам священники ходят!
– Никто, никогда и нигде не обращает внимания на грузчиков, – уверил меня чернокнижник. – И уж точно их не станут проверять по пути из порта на склад.
Я кивнул, признавая его правоту. Действительно, не станут.
– То-то же! – самодовольно улыбнулся Густав Сирлин и махнул рукой.
Рабов освободили от пут, они подхватили выставленные на палубу бочонки и тюки и начали спускаться на пристань.
– Твоя карета нас еще ждет? – спросил Густав, натягивая поверх рубахи легкий сюртук.
– Ждет, – подтвердил я.
– Замечательно. – Сирлин подозвал молодого парнишку и указал тому на Карла Вадера, потом пояснил мне: – Снимет склад где-нибудь по соседству, чтобы нам лишнего внимания не привлекать, впустую по улицам слоняясь.
– Хорошая идея, – одобрил я это решение и уточнил: – Найдется у вас лук для Эдварда?
– Думаешь, понадобится?
– Прикроет меня.
– Пойдешь внутрь?
– Да, – подтвердил я, – и пусть эти… держатся позади. А то зацеплю ненароком.
– Как скажешь, – не стал спорить Сирлин. – Самому-то оружие понадобится?
– Нет.
– Тогда идем.
Мы окликнули Карла и Эдварда, спустились на пристань и отправились к дожидавшейся нас за оградой карете.
Скоро, уже совсем скоро кое-кто пожалеет, что заварил всю эту кашу…

2

Дорога много времени не заняла; на месте тоже обошлось без заминок. Убежавший с корабля парнишка к нашему появлению уже успел согласовать аренду склада, и грузчики сразу начали заносить тюки и бочонки в распахнутые ворота. В обветшалое двухэтажное строение пахартцы проходить не стали и прямо во дворе принялись доставать из поклажи зловещего вида тесаки и дубинки.
На лицах – ни тени эмоций; никто не произнес ни слова, будто не живые люди, а мертвецы ходячие. Или так оно и есть?
Выбравшись из кареты, я развернул листок с допросом Клааса и вернулся на улицу.
– Соседнее здание, – подсказал первым сориентировавшийся на местности Эдвард Рох. – Вон через перекресток.
– Бери лук и дуй на крышу, – распорядился я и обернулся к Вадеру: – Стой здесь, скажу парням, чтобы о появлении стражников тебе докладывали.
Карл уселся на выставленный за ворота бочонок, пыльный и порядком рассохшийся, зато с уцелевшей крышкой.
– Сойдет для командного пункта? – с ухмылкой поинтересовался он, устроившись поудобней.
– Сойдет, – подтвердил я и отошел переговорить с подручными Хмурого. Велел им на случай неожиданного появления стражников разойтись по соседним перекресткам и вновь напомнил Густаву Сирлину: – Пусть твои вперед не лезут.
– Ты уже говорил, – досадливо поморщился чернокнижник, явно тративший сейчас все свои силы на удержание под контролем рабов. – Не тяни!
Я встал на перекрестке и оглядел безлюдные дороги, на них – никого. Только легкий ветерок пыль подымает да где-то неподалеку цепной пес лениво побрехивает.
Обеденное время; в такой зной даже самый дурной хозяин работников на солнцепек не погонит.
Тогда я откинул крышку карманных часов, глянул на циферблат и недобро усмехнулся.
Скоро уже.
– Чего ты ждешь? – крикнул мне от ворот Густав Сирлин.
– Полдня, – ответил я. – Я жду полдня.
– На кой? – возмутился чернокнижник, который слишком давно покинул Святые Земли и уже подзабыл некоторые заведенные у нас порядки.
Пускаться в долгие объяснения я не стал и лишь коротко бросил:
– Увидишь. – Потом я внимательно оглядел окруженное высоким каменным забором строение через дорогу и указал Густаву на боковую калитку: – По моей команде пусть выбьют дверь. Только надо все сделать быстро, чтобы не опомнились.
– Справятся, – пообещал Густав. – Но почему не прямо сейчас, чего ты ждешь?
– Сказал же – полдня.
Я перешел через дорогу и спрятался от палящих лучей зависшего в зените солнца в тени ограды пакгауза, арендованного Клаасом для похитителей.
По всему выходило, что склад этот давно заброшен, только необитаемым он не был совершенно точно. Оттуда тянуло Скверной. Едва-едва, но понимающий человек никогда не спутает эдакую могильную стылость с идущей от кирпичной кладки прохладой.
Внутри было полным-полно бесноватых.
А значит, и Берта с Леопольдом тоже здесь…
Не без труда подавив невольную дрожь, я зажмурился и усилием воли выдернул из глубин души беса, заточенного там последним. Нечистый этот к товарищам по несчастью еще толком не прикипел, да и частью меня сделаться не успел, поэтому совладать с ним оказалось относительно легко.
Но именно что относительно. Уж поверьте, приятного мало, когда внутри тебя движется колючий стальной шар, с мясом и кровью вырывает воспоминания, дробит кости и рвет своей нереальной тяжестью жилы.
Упершись лбом в кирпичную кладку, я тихонько замычал, но продолжил давить порождение Пустоты, пока сама суть его не сконцентрировалась в моей правой кисти. Вслед за нечистым протянулись жгуты Скверны, они дрожали и резали сотнями призрачных струн.
Смахнув с лица выступившую в уголке глаза капельку крови, я стиснул онемевшие пальцы в кулак и усиливал, и усиливал хватку, сдавливая холодную скользкую гадину. Было больно и мерзко, но мне нужен был козырь. Если угодно – бес  в рукаве.
Да! Именно так! Бес  в рукаве, мать его!
Один раз Марк Бонифаций Тарнье застал меня врасплох; второй раз подставляться я не собирался. У меня был план.
Однажды в Леме брат-экзекутор своей молитвой едва не вышиб из меня дух, и тогда я, словно гарпун, швырнул в него беса, а когда порождение Пустоты угодило в цель, обратным рывком выдрал его вместе с душой монаха. Сработало с экзекутором, сработает и с экзорцистом.
Только бы дождаться полудня…
Понемногу онемение распространилось с кончиков пальцев на всю кисть, но тут по улице прокатился отголосок колокольного звона, и дрогнувший в кулаке нечистый враз перестал сопротивляться.
Раз!
Я дал отмашку, и рабы Густава беспорядочной толпой рванули через дорогу.
Два!
Первый язычник скинул с плеча увесистую кувалду и со всего маху шибанул ею по ржавому замку калитки. Та с жутким грохотом распахнулась, и под третий удар отбивавшего полдень колокола я ворвался во двор склада. В тени пакгауза замер бесноватый, но он даже дернуться не успел: колокольный звон сбил с толку порождение Бездны, и то на какое-то время просто выпало из окружающей действительности.
Я в один миг оказался рядом и хлопнул его по лбу:
– Изыди!
Урод с зашитыми глазами и ртом рухнул навзничь, шибанулся спиной о верхнюю ступеньку крыльца и скатился на землю. Готов.
Четыре!
Я перескочил через безжизненное тело, толчком распахнул незапертую дверь и очутился в темном коридоре. Пятый удар колокола проник сюда через узенькие окошки под потолком лишь приглушенным отголоском, и потому прятавшиеся внутри от палящих лучей солнца бесноватые среагировали на мое появление без промедлений и заминок.
Они споро перегородили проход – шесть! – и всем скопом кинулись в атаку, но я вскинул левую руку и толкнулся им навстречу собственной скверной. Обычный человек не почувствовал бы ровным счетом ничего, а одержимых разметало в разные стороны, и они сломанными куклами распластались на грязном полу.
Семь!
На ходу разминая онемевшие пальцы, я побежал по коридору и сразу уткнулся в тупик с уходящей на второй этаж лестницей.
Туда? Туда!
Восемь!
Между этажами на меня накинулся очередной слепец; я легко увернулся и спихнул его прямиком к бежавшим следом пахартцам. Тяжелые тесаки с чавканьем врубились в живую плоть, и сразу легкой дрожью в затылке отозвался девятый удар.
Я взлетел по лестнице и с разбегу толкнулся в дверь. Толкнулся – и отлетел обратно.
Заперто!
Звякнули десятым ударом пыльные оконца лестничной клетки; я подался назад для нового рывка, но тут подоспел раб с кувалдой. Он двумя мощными ударами выломал запиравший дверь изнутри засов и отступил вбок, освобождая проход.
Одиннадцать!
Я заскочил в комнату и, хоть с начала штурма не прошло и минуты, Марка Бонифация Тарнье врасплох не застал.
– Какая неожиданная встреча! – рассмеялся тот, кочергой вороша в открытой печурке бумажный пепел.
– Сволочь! – выругался я и под гул двенадцатого удара швырнул в экзорциста своего беса.
Полыхнуло так, что на миг ослепило глаза!
Туманной тенью мелькнувший через комнату нечистый вспыхнул нестерпимым сиянием и в мгновение ока сгорел без следа, а жгут Скверны впустую рассыпался искрами призрачного огня.
– Чтоб тебя разорвало! – невольно вырвалось у меня.
– А чего ты ждал? – недобро усмехнулся в ответ Марк. – Я экзорцист, не забыл?
Отвечать ему я не стал. Выхватил нож, отшвырнул в сторону перегородивший дорогу стол и бросился на экзорциста, но меня тотчас пронзила столь лютая боль, что от падения удалось удержаться, лишь опершись на спинку случайно подвернувшегося под руку стула.
– Слабак! – презрительно рассмеялся Марк и отвлекся на ворвавшихся в комнату рабов.
Один небрежный жест – и переполнявшую тех колдовскую пыль просто вышибло наружу!
На миг зависнув в воздухе, она с тихим шорохом ссыпалась на пол и потекла было прочь, но сразу зашипела и подернулась запекшейся коркой.
– Экая мерзость! – покачал головой экзорцист.
Я попытался выпрямиться, но внутренности стянуло огненным узлом, и не удалось ни толком вздохнуть, ни распрямиться.
– Не понимаешь, что происходит? – с улыбкой поинтересовался Марк, приблизился и участливо заглянул в глаза. – Все дело в тебе, Себастьян. Ты сделал свою душу пристанищем Скверны, разве так можно? – произнес он и вдруг резким ударом в челюсть сбил меня с ног. – Ты жалок, Себастьян! Жалок и омерзителен!
С этим было не поспорить. Вообще сложно спорить, когда не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой, из глотки вырывается лишь непонятный сип, а в грудину словно раскаленную кочергу забили.
Но не в грудь и не в кочергу. Марк запустил свою волю прямиком в мою душу, и теперь там разгоралось пламя, в котором вместе с плененными бесами сгорали воспоминания, помыслы и устремления. И это было больно.
Это было просто бесовски больно!
– Ты как язва, как гниль! Ты разрушаешь и разлагаешь все вокруг одним своим присутствием! – продолжал распаляться Марк, понемногу усиливая давление своей воли. – Никому, абсолютно никому из твоих подручных и в голову не пришло сохранить верность подобному чудовищу! Они предавали тебя с радостью! Как и ты когда-то предал нас!
Я уперся локтями в шершавые доски пола, напрягся до помутнения в голове и, хоть боль усилилась многократно – будто сунутую в душу раскаленную кочергу проворачивать начали! – сумел приподняться и кончиками пальцев дотянулся до рукояти ножа.
Зря.
Жесткий пинок опрокинул навзничь, и вконец взбесившийся экзорцист принялся обхаживать мои ребра тяжеленными ботинками.
– Ты все портишь! Ты всегда все портишь! – как умалишенный орал он. – Спрашивал об Осквернителе? Так это ты! Ты сам осквернитель! Все это из-за тебя! Из-за тебя, понял?!
Пытаясь хоть как-то укрыться от беспорядочных ударов, я спрятал голову под стул, но Марк немедленно отшвырнул его в сторону, опустился на одно колено и, ухватив меня за шею, выкрикнул прямо в лицо:
– Держись ты подальше от Берты, ничего бы этого не было! Это ты во всем виноват, выродок! Ну зачем ты к ней лез?!
Он врезал мне кулаком, выпрямился – и горевший в душе огонь взвился до небес. Отчаянно вопившие до того бесы враз смолкли, и воля экзорциста стала перемалывать их и сжигать дотла. Их, а заодно и меня.
И тогда во всем мире осталась одна лишь боль.
Когда с глаз спала кровавая пелена, я далеко не сразу осознал, что лежу на спине и бездумно смотрю в потолок. Потом понял, что не умер, и немало этому обстоятельству удивился.
Разгадка себя долго ждать не заставила.
– Не хотел прерывать вашу беседу, – раздался от двери спокойный голос, – но так уж вышло, что у меня имеется к вам один безотлагательный вопрос…
– Убирайся! – рявкнул в ответ Марк Бонифаций Тарнье.
– Не вариант, – не повышая голоса, произнес Густав Сирлин и шагнул через порог. – Где моя дочь, экзорцист? Скажи, и мне не придется живьем сдирать с тебя шкуру.
– Серьезно?
Воздух в комнате вдруг налился серебристым свечением, оно закружилось и потекло на Густава, но тот усилием воли погасил его и в свою очередь отправил в противника сгусток беспросветной Тьмы.
Марк только рассмеялся.
– Серьезно? – вновь спросил он, легко остановив противоестественную черноту. – Вот так, да?
Густав усилил нажим, Марк ловко скакнул в сторону, и стена за его спиной взорвалась мелкими щепками и деревянной трухой. Комнату заволокла пыль; экзорцист резким взмахом руки кинул что-то в чернокнижника и рванулся ко мне, но, прежде чем успел добить, вдребезги разлетелось окошко под потолком, и в перекрестье рамы задрожала стрела.
– Будь ты проклят! – выругался тогда Марк, отгородился от чернокнижника перевернутым столом и бросился к дальней двери.
Собирая в единый комок трепетавшие вокруг обрывки Тьмы, Сирлин помчался следом, а я обессиленно развалился на спине и несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь хоть немного прийти в себя. Воля экзорциста отпустила, призрачное пламя перестало терзать душу, но на смену яростным приступам жгучей боли пришло оцепенение, наподобие навеянного опиумом забытья.
Встать и пойти? Страшно!
Страшно, что не смогу подняться на ноги. Страшно, что вновь всколыхнется боль. Страшно, что вернется Марк. Просто страшно.
Страшно?! И что, это повод валяться полутрупом и покорно ждать своей участи?
Страх не должен связывать по рукам и ногам. Страх должен придавать сил.
Страшно? Так убирайся отсюда, пока еще есть такая возможность!
Шевелись!
Я оскалился и заставил себя подняться на четвереньки, после ухватился за перевернутый стол, оперся на него и кое-как выпрямился.
Да! Вот так!
– Хреново выглядишь, – заявил переступивший через порог Эдвард Рох.
– Ты промахнулся! – укорил я его. – Ты, мать твою, промахнулся!
– Отнюдь, – возразил лучник. – Не было никакой возможности попасть в цель через стекло. Этим выстрелом я расчистил себе обзор, а…
– Ври больше, – оборвал я оправдания и поднял выроненный нож.
– Идем! – Эдвард обхватил меня и вывел на лестницу, но ребра тотчас пронзила острая боль, дыхание перехватило, пошла кругом голова.
– Осторожней! – потребовал я, ощупал бока и глубоко вдохнул, наполняя легкие воздухом. Как ни удивительно – получилось.
– Быстрее! – поторопил меня Рох и вновь потянул за собой. – Густав упустил твоего парня, надо уносить ноги!
– А Луиза и остальные?
– Не было никого.
– Бесов праздник! – Я отбросил руку лучника, зажмурился и потянулся к заточенным в душе нечистым. Пламенная вера экзорциста ослабила их, но полностью уничтожить не успела. И это играло мне на руку.
– Да идем же! – забеспокоился Эдвард. – Надо убираться отсюда!
Я открыл глаза, и лучник испуганно попятился.
– Свят! Свят! Свят! – забормотал он.
Несколько раз моргнув, я избавился от неприятной рези в глазах и уже совершенно спокойно спустился на первый этаж. Боль отступила, выкачанные из нечистых остатки Скверны заморозили ушибы и ссадины, и все же пальцы так и не обрели былой чувствительности, ноги толком не гнулись, и приходилось контролировать каждый вздох. А забудусь – задохнусь.
Мы вышли на улицу, там я помассировал лицо и вновь повернулся к Эдварду:
– Теперь как?
Он вгляделся в мои глаза и с облегчением выдохнул:
– Порядок! – Но предупредил: – Ты поосторожней, а то так и до костра недалеко.
– Костер ближе, чем ты думаешь, – невесело усмехнулся я, глядя на охвативший запястье браслет, угольную поверхность которого пятнали лишь редкие проблески серебра.
Еще самую малость потемнеет – и отец Вильям сделает все, дабы исполнить свое обещание и отправить меня в монастырь. За ним не заржавеет.
И это пугало. Действительно пугало, пугало куда сильнее, нежели риск подняться на эшафот. Смерти не избежать никому, но вот лишиться собственной души – это по-настоящему жутко. Мне ведь не тесная келья грозит, мной настоящие мастера своего дела займутся.
– Себастьян! – обернулся Эдвард, забираясь в подъехавшую к нам карету. – Ты идешь?
– Иду.
Я влез следом и обессиленно развалился напротив растрепанного и запыленного Густава. Ни слова ему не говоря, достал из ящичка бутылку полынной настойки, выдернул пробку и, запрокинув голову, приложился к горлышку.
В несколько длинных глотков влил в себя едва ли не половину бутыля, а потом внутри взметнулось жгучее пламя, меня скрутило, легкие начал рвать злой кашель, и непонятное оцепенение сгинуло без следа. Теперь я вновь в полной мере ощущал свое тело, каждый бесов ушиб, каждую клятую ссадину. Но крепкий алкоголь уже ударил в голову, там мягко зашумело, и неприятности последних дней понемногу поблекли, разочарование сменилось глухим раздражением, страх – желанием отомстить.
И отомщу – да. Знаю как…
– Дай сюда! – Густав забрал бутылку и хлебнул полынной настойки. Скривился, передал выпивку лучнику и стиснул кулаки столь яростно, что хрустнули костяшки пальцев. – Я эту тварь… – прохрипел он. – Я эту сволочь…
– Знаю, знаю, – Эдвард пить не стал и вернул бутылку мне, – на куски голыми руками порвешь.
– Нет, – вдруг опроверг это предположение чернокнижник. – Нет, друг мой, я к этому выродку даже близко не подойду. Видел, что он с моими рабами сделал? Не хочу разделить их участь, знаете ли…
– А как же дочь? – удивился Рох.
Густав Сирлин хмуро глянул на него и язвительно поинтересовался:
– С каких это пор полководец идет впереди войска?
Я смочил полынной настойкой чистую тряпицу и осторожно протер ссадину на скуле.
– Карл Вадер где? – спросил, тихонько зашипев от боли.
– Остался присмотреть за складом.
– Хоть обыскали склад-то?
– А сам как думаешь? Обыскали, конечно, – хмыкнул Эдвард Рох. – Нашли каморку, где держали одного или двух человек, но пустую.
– Бесы! – охнул я и уставился на Сирлина: – Как ты мог упустить экзорциста?
Густав только плечами пожал.
– Этот твой экзорцист – полный псих, – заявил он. – Истово верит в Изначальный Свет и отлично управляется с Тьмой. Даже не спрашивай, как это может сочетаться в одном человеке.
– Осквернитель? – пошутил я.
– В нем самом нет ни Света, ни Тьмы, – возразил Сирлин. – Он обычный человек. Только больной на всю голову.
– Раздвоение личности?
– Не знаю, Себастьян, даже не знаю. На меня он произвел впечатление необычайно цельной натуры.
– Честно говоря, на меня тоже, – вздохнул я, осторожно ощупал отбитые ребра и усмехнулся: – Сделал он тебя?
– Если солдат проигрывает схватку – это конец; если полководец проигрывает сражение – война на этом не кончается.
– Да хватит уже, а? Что там у вас стряслось?
– Я не стал его преследовать, – просто сказал Густав, – а он не стал пытаться меня добить.
Тут карета остановилась, я распахнул дверцу и выбрался к сидевшему на каменной скамье Хмурому. Головорез с аппетитом лакомился завернутым в тонкую лепешку ломтем копченого мяса и казался полностью поглощенным этой немудреной трапезой.
Я осторожно опустился рядом с подручным и спросил:
– Ну как?
– Обошли лекарей, все будто воды в рот набрали, – сообщил Хмурый. – Молчат как рыбы.
Сравнение это вызвало у меня вполне понятное беспокойство.
– Как рыбы? Надеюсь, ты их не…
– Не пришлось, – усмехнулся головорез. – Принявшие истинную веру пахартцы не очень-то любят своих упорствующих в язычестве собратьев, и упоминание о посвященной Ашну Черному сразу развязало им языки.
– И?
– Поговаривают, один из местных хирургов некоторое время назад зачастил в «Золотой лотос».
– Но это как раз вполне объяснимо, разве нет?
– Он зачастил туда задолго до того, как мы отрубили руку владельцу заведения. Точно никто не помнит, но речь идет о конце зимы или начале весны.
– Тогда все сходится, – усмехнулся я и спросил: – Есть рядом с «Золотым лотосом» какой-нибудь наш притон?
– Через две улицы опиумная курильня, – припомнил Хмурый, – а что?
– Обнесите ее. Потом начинайте розыски грабителей и прошерстите округу, а через полчаса мы подъедем в «Золотой лотос».
– Хорошо, – кивнул головорез и с непонятной интонацией произнес: – Ловкач рассказал о Клаасе…
– Этот сукин сын нас продал!
– Мне он никогда не нравился, – пожал плечами головорез, поднялся со скамейки и зашагал через сквер. Несколько неприметных парней двинулись следом.
Я вернулся к карете и предложил:
– Перекусим?
– Не смешно, – скривился Густав Сирлин и вновь хлебнул полынной настойки. – Что нового?
– Удалось взять след ведьмы, – сообщил я, – но поверь, к твоей дочери нас это не приблизит. Не для этого Луизу похищали, совсем не для этого.
– Чушь! – сказал Густав как отрезал. – Мне лучше знать!
– Ну-ну, – пожал я плечами и скомандовал кучеру: – Езжай, покрутись по кварталу!
Карета тронулась с места, я развалился на сиденье и спросил:
– Насколько опасна ведьма?
– Слышал о кобрах?
Я вопросительно взглянул на Эдварда Роха, тот пояснил:
– Ядовитая змея.
– Чрезвычайно ядовитая змея, – поправил его чернокнижник. – А в той твари яда на сотню кобр хватит. Даже не пытайся захватить ее живой. Увидишь – убей.
– Твоя пыль нам не поможет?
Густав хмуро посмотрел на меня, потом вытянул руку, и стало видно, как мелко-мелко подрагивают его пальцы.
– Выдохся, – сообщил Сирлин.
– Тогда едем за Карлом, кроме него, твою дочь никто в глаза не видел, – решил я и попросил Эдварда: – Покараулишь там тогда? Вдруг вернется кто…
– Покараулю, – не стал отказываться лучник.
И я со спокойным сердцем велел кучеру ехать на склад.

3

Когда вернулись в пахартский квартал, на город уже понемногу накатывали вечерние сумерки. Перед питейными заведениями прямо на тротуары выставляли столы и стулья, жарилось на открытых мангалах мясо, зажигались фонари в окнах игорных домов и борделей, выползали из своих нор зазывалы и попрошайки, густо пахло выпечкой и экзотическими специями.
И кругом – люди, люди, люди.
Люди и голоса.
Смуглые еретики с браслетами из начищенных до блеска меди и серебра, заглянувшие на огонек добропорядочные горожане, прожженные жулики, подвыпившие гуляки, приезжие провинциалы и сошедшие с кораблей морячки. Все они толкались, кричали и ругались, и при этом не обращали никакого внимания на медленно катившую по дороге карету. Кучеру даже пришлось пару раз приложить замешкавшихся зевак плетью, и уверен, – не стой на запятках дюжие парни, с рук бы ему это не сошло.
У «Золотого лотоса» порядку прибавилось; в этом районе селились наиболее зажиточные и респектабельные пахартцы, чьи предки перебрались в Стильг уже несколько поколений назад, поэтому никаких борделей и притонов там не было и в помине. Первые этажи домов занимали не игорные заведения и кабаки, а обычные магазины и лавки, которые к этому времени уже начинали закрываться.
Смуглые работники укрывали витрины деревянными ставнями, а скучавшие на тротуарах приказчики и охранники оборачивались и провожали карету пристальными взглядами. Пристальными – и не особо дружелюбными.
А как иначе? Пусть я и старался вести дела, особо местных не притесняя, но обыватели почему-то всерьез полагают, будто не нуждаются ни в чьем покровительстве вовсе.
Странное и донельзя наивное заблуждение.
А уж когда за спокойную жизнь приходится платить инородцу, ненавидеть его – святая обязанность каждого переселенца. Такое с молоком матери впитывается.
– Аккуратней тут, – предупредил я Густава, выбираясь из кареты. После позвал Вадера: – Карл, ты со мной.
Поднялся на крыльцо «Золотого лотоса», охранники поспешили следом, да еще невесть откуда вынырнул Хмурый. Он распахнул передо мной дверь и шепнул:
– Можем начать в любой момент.
– Идем!
Я провел ладонью по лицу, заставляя растянуться в презрительной ухмылке губы, и уверенно шагнул через порог в расцвеченный красными, зелеными и синими фонариками полумрак.
Внутри остро пахло благовониями и приправами, тихонько тренькал какой-то экзотический музыкальный инструмент, позвякивали бубенцы. Публика – сплошь пахартцы средних лет, многие с замысловатыми татуировками, намеренно выставленными напоказ. Не бандиты, но серьезные люди, считающие зазорным скрывать приверженность традициям далекой родины.
И без того тихие разговоры при нашем появлении моментально стихли, я прошел по проходу между низенькими столиками во второй зал, и уже там вдруг понял, что нисколько не верю в успех мероприятия.
Более того – внутри угнездилась гаденькая мыслишка, будто впустую теряю здесь время. А ведь оно и без того утекает сквозь пальцы, и с каждым вздохом, с каждым ударом сердца его остается все меньше и меньше!
Я глянул на почерневший браслет и тяжело вздохнул.
Все меньше и меньше, да.
Луизы здесь нет и никогда не было. Выкрали ее вовсе не из-за выкупа; похитителей интересовала лишь доставшаяся ей от папочки Тьма. И даже не сама эта неосязаемая и незримая материя, а возможность передать ее по наследству. Шанс соединить в одном ребенке Тьму и Скверну.
Те, кто алчет силы Осквернителя, никогда не променяют власть на золото, ибо вещи эти несоразмерные изначально.
Захотелось плюнуть на все, развернуться и заявить Густаву, что мы вытянули пустышку, но я сдержался. Не из-за нужды в услугах новоявленного князька и даже не из-за присутствия Карла Вадера, а просто, просто…
Я выкинул из головы пафосное «так нельзя!» и остановился перед загородившим проход во внутренние помещения коротышкой, загорелым до черноты, худым и жилистым.
– Лучше отойди, – тихонько посоветовал ему.
Охранник тоскливо глянул на громил у меня за спиной и послушно отступил в сторону. Послышался шорох, будто все присутствующие разом повернулись посмотреть в нашу сторону, но проверять, так ли это на самом деле, я не стал и прошел на кухню к раздававшему указания поварам и прислуге хозяину.
Высокий, удивительно плечистый для пахартца мужчина средних лет был одет в традиционную накидку, правая рука терялась в просторном рукаве.
Терялась в рукаве? Да нет, потерялась она несколько раньше, и вовсе не в рукаве.
Я оглядел задымленное помещение, где шипели и шкворчали сковороды, булькали котлы, постукивали о разделочные доски ножи, шлепали по сырому мясу деревянные колотушки. Никто из персонала при нашем появлении ни на миг не оторвался от готовки, только владелец «Золотого лотоса» развернулся ко мне и спросил:
– Могу узнать, что привело вас сюда, – и уже после едва заметной паузы, – мастер Шило?
– День не задался.
Пахартец ничем не выдал своего удивления, лишь слегка склонил голову набок в ожидании объяснений. Но я продолжать не торопиться.
Что-то здесь было не так, что-то было неправильно.
Обожженную силой Марка душу до сих пор саднило, и редкие крупицы разлитой в воздухе Скверны смягчить выматывающую боль до этого момента не могли. А вот на кухне «Золотого лотоса» потустороннее сгустилось, словно предрассветный туман, окутало меня своей нереальностью как целительным бальзамом, помогло открыться второму дыханию.
И вместе с тем окончательно сбило с толку. Голова закружилась, стены то удалялись, то приближались, и невольно начало казаться, будто комната на самом деле чуть больше, нежели видится невооруженным глазом.
Я покрутил головой, размял шею и только тогда прервал свое затянувшееся молчание:
– Не так давно ты доставил мне много хлопот, но я подарил тебе второй шанс. Мог этого не делать, и никто бы меня не осудил, но подарил. Так?
Пахартец медленно кивнул.
– Я был уверен, – продолжил я, – что ты возьмешься за ум и станешь держаться подальше от неприятностей. И представь, каково было мое удивление, когда мне сообщили, что ты опять взялся за старое!
– Боюсь, не понимаю вас, мастер Шило, – ответил владелец «Золотого Лотоса», опуская взгляд.
– Ограбление, – подсказал я, пытаясь определить источник растекавшейся по кухне Скверны.
Однорукий пахартец встрепенулся и с нескрываемым облегчением уверил меня:
– Я не имею к этому никакого отношения! Никто из моих людей не причастен к налету на курильню! Можете не сомневаться, мастер Шило…
Обычно облыжно обвиненный человек испытывает возмущение и раздражение. Но если тяжким грузом давит иная тайна, тогда в первую очередь накатывает облегчение. Так уж устроены люди, и не важно, истинной они веры или язычники.
Услышав обвинение в грабеже, владелец «Золотого лотоса» испытал облегчение. И так уж случилось – испытал облегчение не только он.
Сильные эмоции – враг концентрации; воздух в кухоньке на миг подернулся рябью, и в тот же миг я крутнулся на месте и ударил за спину выдернутым из чехла на поясе ножом.
Ударил в пустоту, а изогнутое лезвие угодило во что-то мягкое, скрежетнуло о кость и глубоко засело в теле скрытого мороком человека.
Тотчас Хмурый пронзительно свистнул в боцманскую дудку, подавая сигнал подельникам, а Карл Вадер ткнул кулаком в живот повара с разделочным ножом, ухватил его за шею и со всей силы приложил лбом о раскаленную плиту. Владелец заведения рванул было ко мне, но ошарашенно замер на месте, когда я резким движением высвободил клинок.
Брызнула кровь, возникшая из ниоткуда черноволосая ведьма зажала рану под левой грудью, широко распахнула в немом изумлении глаза и замертво рухнула на пол.
Опустившись на одно колено, я провел над ней левой ладонью, почти сразу почувствовал непонятное сопротивление и резким рывком выдернул бурлившую внутри язычницы скверну.
Ах! Будто после раскаленной пустыни к ледяному роднику приник!
Волна свежести пробежала от макушки до пяток, усталость схлынула без следа, а боль утихла, более того – ватной периной навалилось умиротворение.
– А ведь тебе давали шанс, – произнес я, стряхивая кровь с изогнутого клинка.
Владелец «Золотого лотоса» попятился, бросивший работу персонал сгрудился у него за спиной. В обеденном зале послышался непонятный шум, Хмурый выглянул туда, сразу вернулся и заявил:
– Порядок. Девчонка у нас.
– Что?! – не поверил я собственным ушам и попросил Вадера: – Проверь.
– В карете, – подсказал головорез.
Карл убежал, а я ткнул ножом в сторону хозяина заведения, но так ничего и не сказал, собираясь с мыслями.
Нашли дочь Густава Сирлина? Здесь?
Но в этом нет никакого смысла!
Никакого, мать его, смысла!
– Приберись здесь, – приказал я однорукому какое-то время спустя, опустил руку с ножом и добавил: – А когда приберешься, подумай о достойной компенсации моего беспокойства. – Вышел из кухни и предупредил Хмурого: – Избавьтесь от него, только без шума.
– Сделаем, – кивнул головорез.
– Но не сегодня. На днях.
– Хорошо.
Сбежав с крыльца, я подскочил к карете и спросил Карла Вадера:
– Ну?
Тот тяжело оперся на трость и подтвердил:
– Это Луиза.
«Проклятье!» – мысленно выругался я.
Что происходит?! К чему были все эти сложности, если девчонку банально продали пахартцам?
Зачем тогда похищать Леопольда? И…
…и тут меня словно киянкой в темечко тюкнули.
Берта! Тьма коснулась Берты, когда спятивший чернокнижник пытался снять с нее лицо, и вытравить проклятие до конца не удалось ни святым отцам, ни нанятой мной ведьме.
Неужели кто-то сообщил об этом Марку, раз он избавился от дочери Густава, продав ее пахартцам?
Больной на всю свою несчастную голову ублюдок!
– Себастьян! – осторожно тронул меня за плечо Карл Вадер. – С тобой все в порядке?
Я поднял глаза к небу, усилием воли закрутил переполнявшую душу скверну в ледяной клубок и только тогда односложно выдавил:
– Нет!
– По тебе и видно.
– Отстань! – Оттолкнув Карла, я забрался в карету и оценивающе глянул на вызволенную из плена девчонку.
Та, высокая и слегка нескладная, с черными волосами и столь же темными, как у отца, глазами, сидела и пристально смотрела на Густава Сирлина. Ни сломленной, ни даже особо напуганной она не казалась. И только когда к нам присоединился Карл Вадер, ее бесстрастное лицо немного оживилось.
– Дядя Карл, так это и есть тот самый Темный сотник? – указала она на Густава. – Он мой отец?
– Да, – подтвердил Карл и обеспокоенно спросил: – С тобой точно все в порядке?
– Кормили отвратительно.
– Вопрос не об этом.
– Переживу, – отрезала девчонка и вновь замкнулась в себе.
Я велел кучеру ехать в порт, прикрыл дверцу и очень мягко произнес:
– Луиза, мне очень важно знать, с тобой еще кого-нибудь держали?
Девчонка сначала глянула на Вадера, потом мотнула головой:
– Нет, никого.
– Ты уверена?
– Не дави на нее, – попросил Густав.
– И в мыслях не было, – ответил я и едва не свалился с лавки, когда карета неожиданно резко замедлила ход.
С улицы донесся разговор на повышенных тонах, дверца слегка приоткрылась, и к нам заглянул Хмурый.
– Облава. Готовьтесь уходить дворами, – тихонько произнес он. – На счет три…
– Обожди, – попросил я и осторожно выглянул на улицу.
Дорогу перегородили несколько верховых стражников, от соседнего перекрестка, отрезая путь отступления, спешили полдюжины вооруженных алебардами бойцов.
– Всем выйти! – рявкнул командир конного патруля.
– Вы не имеете права! – угрюмо пробурчал кучер. – Я везу пахартского вельможу, будет большой скандал!
– Не важно!
– Вы пожалеете, – продолжил настаивать на своем подручный Хмурого. Он понизил голос и с явственной угрозой добавил: – Точно пожалеете…
Командир патруля подался вперед и столь же тихо ответил:
– От меня ничего не зависит. – После выпрямился и вновь рявкнул: – Выходите!
Хмурый беззвучно выругался и потянул меня наружу.
– Пошли! – прошипел он. – Парни прикроют…
– Успокойся! – попросил я и достал пропуск, полученный от болезного господина. – Пусть покажет.
Головорез нахмурился и передал прямоугольник плотной бумаги кучеру.
– Наш гость обладает неприкосновенностью и не обязан выполнять ваши распоряжения! – немедленно воспрянул тот духом.
Густав Сирлин тихонько спросил:
– Это сработает?
– Должно, – ответил я, напряженно прислушиваясь к разговору.
И точно – обошлось. Командир патруля вернул бумажку и начал разворачивать коня.
– Пропустить! – распорядился он.
– Но это карета Себастьяна Шило! – запротестовал какой-то тип в цивильном платье. – У вас приказ!
– А еще у меня выданный канцелярией его величества пропуск! – отрезал стражник, с радостью хватаясь за формальный повод выйти из патовой ситуации. – Пропустить!
Хмурый заскочил на запятки, кучер взмахнул вожжами, и мы беспрепятственно покатили дальше.
Я вытер с лица холодный пот и с облегчением откинулся на спинку сиденья.
– Становится жарковато? – усмехнулся Густав Сирлин.
– Не без этого.
– Останешься на корабле?
– Нет, – отказался я. – Дел по горло.
– Понадобится мое содействие? – уточнил чернокнижник.
– Позже, – не стал отказываться я от помощи и вновь попытался разговорить Луизу, но та ничего полезного сообщить так и не смогла.
Досадно.
Досадно, но несмертельно. Пусть Марк и полагает себя гением, да только зацепок он оставил предостаточно. Найду.
Найду и удавлю.
Я глянул на полностью почерневший браслет и мысленно поправился: «Если успею».

4

В порту надолго задерживаться не стали. Только высадили Карла, Густава и Луизу и покатили обратно в город. Хмурый прямо на ходу перебрался с запяток в карету и предупредил:
– В ресторацию ехать нельзя, была облава, там все вверх дном перевернули. Наших по всему городу шерстят. Пока никого не накрыли, но надо бы на дно залечь от греха подальше.
– Едем к тебе?
– Идеальный вариант, – кивнул головорез. – Хоть и болтают, будто город к юбилею его величества чистят, да только брехня это. Стражники у непонятных шпиков на побегушках, заранее об облавах их в известность не ставят. Так дела не делаются, Себастьян, тебе ли не знать?
– Не делаются, – подтвердил я. – Ты прав, это по мою душу.
Возросшая активность Стражи – без всякого сомнения, ответ на недавний штурм склада. Но что за непонятные шпики? От какого они ведомства?
Я повторил этот вопрос вслух, но Хмурый ничего полезного сообщить не смог.
– Пусть твои парни разузнают, – потребовал я, достал бутылку с полынной настойкой, с сомнением взболтал ее содержимое и убрал обратно. – А пока, ты прав, надо залечь на дно.

«Дном» стало обиталище Хмурого со товарищи – заброшенный доходный дом в самом центре Акульей пасти. Благоразумные люди обходили этот район десятой дорогой, да и стражники в трущобах были гостями нечастыми. Даже реши они устроить полноценную облаву, местное жулье предупредит Хмурого задолго до того, как штурмовые отряды доберутся до его норы.
А раствориться на узеньких улочках или уйти в катакомбы – минутное дело.
Не достанут.
Не достанут – да, но и безвылазно сидеть в этой дыре не выход. Слишком ставки высоки.
– Отправляйся во дворец, – попросил я Хмурого, когда выбрался из кареты во дворе доходного дома, – найди рыжего и скажи, что мне нужно ухо.
– Ухо? – с недоумением переспросил головорез.
– Левое ухо, – подтвердил я. – Ты скажи, он поймет.
Хмурый озадаченно кивнул и велел кучеру гнать во дворец. Они уже выехали на улицу, когда я вспомнил об убранном под сиденье сундуке, но только махнул рукой.
Ничего с ним не будет, в самом-то деле.
– Пойдемте, мастер, – позвал меня один из жуликов. – Я вас провожу.
– Пойдем.
И вслед за парнем я вошел в настоящий лабиринт темных коридоров, проходных комнат, крутых лесенок и непонятных закутков.
Заполучив в свое распоряжение доходный дом, Хмурый первым делом позаботился о том, чтобы вломившимся с улицы чужакам пришлось изрядно поплутать внутри, и в своем стремлении более чем преуспел.
Этот дом теперь полную роту солдат сожрет и добавки потребует; штурмовать его – чистое самоубийство, и всем чинам городской стражи об этом прекрасно известно.
Не сунутся.
Вслед за жуликом поднявшись на верхний, третий этаж, я прошел в гостевую комнату, открыл буфет, зубами выдернул до середины засунутую в бутылку пробку; хлебнул прямо из горла.
Хлебнул, но не почувствовал ровным счетом никакого вкуса.
Тогда уселся на кровать, сделал еще один длинный глоток и отпустил провожатого.
– Свободен. – Но сразу окрикнул: – Нет, стой! Как только Хмурый вернется, пусть сразу зайдет, без промедления. Понял?
– Передам, мастер.
Парень ушел, а я завалился на спину и уставился в темный, покрытый трещинами потолок. Огонек свечи неровно трепетал, отблески и тени прыгали из стороны в сторону, и ровно так же скакали в моей голове мысли.
Все упиралось в хорошее отношение ко мне Джека. Если он заартачится, если не рискнет передать найденное в кабинете главы надзорной коллегии нетленное ухо, то придется ехать во дворец и разговаривать с ним самолично, придется убеждать и терять время.
А времени в запасе остается все меньше.
Оттянув рукав, я посмотрел на браслет, темную поверхность которого больше не пятнали никакие проблески чистого серебра, и тяжело вздохнул.
Допрыгался!
Но самоедством заниматься не стал, вместо этого подсунул под голову подушку, и глаза немедленно закрылись сами собой. Даже не заметил, как задремал.

Просыпался плохо. Нехорошо просыпался, долго и муторно.
Будто сквозь пуховую перину продирался, через толщу воды со дна выплывал и никак выплыть не мог.
И вроде шум слышал и даже осознавал, что должен проснуться, но вот не мог – и все тут. Словно в каменный мешок угодил, а через узенькое окошко только и получается, что на волю руку высунуть.
Кошмар. Всего лишь ночной кошмар.
Но когда я кое-как разлепил глаза и уселся на кровати, оказалось, что кошмар только начинается.
И это кошмар наяву.
– Мастер! – с криком ворвался в комнату проводивший меня сюда жулик. – Облава! Облава, мастер!
Я вскочил на ноги, ватное со сна тело повело в сторону, и, чтобы устоять на ногах, пришлось опереться о буфет.
– Быстрее! – потянул жулик меня на выход. – Они уже в доме!
– Как так?! – прохрипел я, выскакивая в коридор.
– Не знаю! – отозвался провожатый. – Это не городская стража! Надо уходить в катакомбы!
Мы подбежали к лестнице, но оттуда уже доносились лязг, крики и глухие удары, с которыми заточенное железо врубалось в столь податливую человеческую плоть.
Опоздали!
– Сюда! – позвал тогда парень и бросился в неприметный коридор.
Я рванул следом и прямо на ходу распутал жегший душу своим противоестественным холодом тугой клубок скверны. Темень заброшенного дома расцветили серые полутона, а потом как-то враз сгинули неуверенность и нервозность.
Скверна потекла по моим жилам и щедро наделила силой, сделала собранным, быстрым и резким.
Очень-очень резким и смертоносным.
А еще теперь я видел в темноте. Именно поэтому, подскочив ко второй лестнице, сразу рванул жулика в сторону. В следующий миг внизу раздался резкий щелчок, и в стену под самым потолком вонзился арбалетный болт.
– Назад! – Теперь уже я потянул парня за собой, заволок его в ближайшую дверь и ухватился за стандартный для меблировки доходных домов буфет, рассохшийся и кособокий. – Помогай!
Вдвоем нам удалось выдвинуть дубовое чудовище в коридор и спихнуть его по ступеням прямо навстречу взбегавшим на третий этаж бойцам. Раздался жуткий треск, буфет стремительно скатился по крутой лесенке, подпрыгнул, смяв кого-то, и перевернулся. Тяжеленная громадина придавила сразу несколько человек, послышались панические вопли, и я бросился вниз.
– За мной! – крикнул жулику, перемахнул через буфет и всем своим весом врезался в поднимавшегося на ноги штурмовика. Сбил, навалился сверху, придавил к доскам пола повязанное фиолетовым бантом предплечье и полоснул по запястью кривым пахартским ножом.
Взвыв от боли, служивый выпустил меч, и тотчас короткий тычок изогнутым клинком в горло отправил его в Бездну. Но только я оттолкнул бившееся в судорогах тело и бросился наутек, как рывок за ногу повалил обратно. Лишь слегка задетый буфетом боец выбрался из-под него и замахнулся пехотным тесаком, пришлось пинком по голени сбить его с ног. Пойманный на полушаге, он тяжело рухнул рядом; мы сцепились и, переваливаясь друг через друга, закатились в какую-то комнатушку с провалом в разобранном полу.
Я попытался ткнуть соперника ножом, стражник отвел удар в сторону, и костяшки шаркнули о стену, да так что рукоять вылетела из отбитых пальцев. Воодушевленный боец тут же ухватил меня за ворот и начал перекручивать плотную ткань, проводя удушающий прием, но я сразу вцепился в его левую пятерню обеими руками, рывком отодрал ее от себя и перевалился на бок. Заметил близкий отблеск металла, напрягся и придавил кисть служивого к полу.
Клац! Челюсти мощной крысоловки сомкнулись, громила вскрикнул и попытался высвободиться, а я лишь сильнее надавил на капкан. Стоило же хрустнуть перебитым косточкам, изловчился и столкнул противника в пролом.
Внизу влажно чавкнуло, и сразу смолк крик.
Смолк крик и стали слышны быстрые шаги!
Бесы, еще один!
Когда в комнату заскочил новый стражник, в лицо ему немедленно полетела крысоловка с обрубками пальцев. Пехотный тесак отбил ее в сторону, я же легко поднырнул под него и ткнул нерасторопного бугая ножом под мышку.
Ударил что надо, а клинок с лязгом отскочил от одетой под камзол кольчуги!
Штурмовик двинул меня локтем, вытолкнул в коридор и замахнулся, намереваясь пришпилить к стене, и пришпилил бы, не накинься на него сзади прорвавшийся вслед за мной жулик. Парень повис на служивом, сковывая движения, а после и вовсе засадил в грудину засапожный нож. И вновь бугая спасла кольчуга: клац! – и обломившийся клинок отлетел в сторону.
Боец через голову сдернул с себя ошарашенного мошенника и приложил его каблуком ботинка, потом замахнулся тесаком, но отвлекся зря – я в один миг оказался рядом, отвел его руку в сторону и резким движением вспорол шею.
Отшатнулся от ударившей в лицо струи крови, и в тот же миг раздался резкий щелчок. Промелькнувший перед носом болт угодил в моего провожатого; только поднявшийся с пола жулик всплеснул руками и завалился навзничь.
Я обернулся – а стрелок уже распрямлялся, с коротким хаканьем взводя струну легкого арбалета. Со всех ног бросился к нему, и все же арбалетчик успел наложить новый болт, прежде чем мой сапог угодил ему в живот и отбросил к стене. Проскакивая мимо, я наотмашь резанул его ножом и рванул за угол. А там – трое бойцов.
Крепкие парни в кольчугах и со щитами ринулись в атаку, я метнулся обратно, небрежным тычком добил отлипшего от стены арбалетчика и оказался лицом к лицу с парочкой выбравшихся из-под буфета стражников.
Влип?
На глаза попалась распахнутая дверь комнатушки с разобранным полом, я метнулся туда и заглянул в пролом. Внизу – насаженное на железные штыри тело.
Сгодится!
Свесившись, пару раз качнулся и разжал пальцы. Хлоп! Грузно приземлился на первом этаже, выпрямился и только тогда заметил выставленного в помещении караульного.
Стражник начал оборачиваться, я толчком в спину впечатал его лицом в дверной косяк и, памятуя о поддетых под камзол кольчугах, засадил изогнутый клинок в бедро. И сразу бросился наутек.
По счастью, первый этаж уже зачистили, и все служивые успели подняться наверх, поэтому никто не помешал мне пустыми коридорами домчаться до подвала с вожделенным спуском в катакомбы.
Там-то и вляпался.
Позабыв про осторожность, я с разбегу повернул за угол и едва не насадился на выставленный стражником меч. В самый последний миг завалился за спину, клинок промелькнул в опасной близости от лица, а меня по инерции протащило по полу, и сверху повалился сбитый с ног штурмовик.
Пехотный меч – оружие для свалки не самое подходящее, но, видно, служивый об этом никогда не слышал и ловко приложил меня рукоятью по голове. Из глаз брызнули искры, второй удар я принял на предплечье, выпростал из-под противника правую руку и ткнул ножом в выпуклый кадык. Штурмовик заперхал кровью, я столкнул его с себя и едва успел перекатиться вбок, когда ухвативший меч двумя руками напарник убитого резко опустил свое оружие вниз.
Спину обожгло огнем, но лезвие лишь рассекло кожу, и боль не помешала подцепить изогнутым клинком ногу супостата и рывком рассечь его икроножную мышцу. Боец рухнул на одно колено и попытался выдернуть из досок засевший в полу меч; я резанул его по пальцам, обратным движением полоснул по глазам и под истошные вопли подранка кубарем скатился в подвал.
Сплюнул заполнившую рот кровь, поднялся на ноги и уставился на бочку, которая скрывала за собой ход в катакомбы.
Бочка оказалась отодвинута, потайная дверь – нараспашку.
И сразу ясно стало, каким образом в дом проникли штурмовики.
Дега! Вот сучонок! Надо было его собственными кишками удавить!
Заставив себя позабыть про терзавшую тело боль, я сбежал в катакомбы и привалился к неровной стене на перекрестье двух ходов. Заметил отблески фонаря в одном из них и по колено в воде побрел в противоположном направлении.
Дотла выгоревшая за время схватки скверна обернулась усталостью, ноги и руки дрожали, в голове стоял звон. Но это нормально – когда тебя бьют по голове, такое в порядке вещей. Куда больше пугала неправильность ситуации сама по себе.
За последние годы я привык к определенному статусу, мне всегда было куда отступить, на кого положиться. А сейчас? Подручных вырезали, самого гонят, будто дикого зверя и всех перспектив – либо заживо сгнить в монастыре, либо сдохнуть на потеху толпе с петлей на шее.
Бесов праздник!
Я выругался, сообразил, что вслух разговариваю сам с собой, и замолчал. Уровень воды понемногу повышался и доходил теперь уже до середины бедра. В паре мест я проваливался по грудь, но продолжал брести, внимательно оглядывая стены в поисках знакомого прохода.
Канализация Акраи – это целый город: не зная ориентиров, по катакомбам можно бродить не один день, но зато и отыскать там человека под силу разве что армейской бригаде. Только вот скрываться внизу от преследования – последнее дело. Слишком сыро и холодно. Не отыщут, сам заживо сгниешь.
Некоторые и сгнивали. Заблудиться-то проще простого…
Но тут на глаза попалась сломанная решетка, и я с облегчением перевел дух. Начал подниматься по лестнице и быстро отступил к стене, заслышав чьи-то шаги. Пустое – вот уже мелькнул оранжевый отблеск, и, прежде чем удалось отыскать хоть какое-то укрытие, меня высветил яркий фонарь.
– Хмурый! – выдохнул я, разглядев поднявшего его над головой человека.
– Что случилось?! – охнул головорез.
– Надо убираться отсюда, – заковылял я к нему. – Нас накрыли. Идем!
– Но как?
– Зашли через катакомбы.
– Гадство! – выругался Хмурый и без неуместных сейчас расспросов поспешил вслед за мной.
Еще бы не поспешил! Пусть Акулья пасть тот еще гадюшник, но, если стражникам хватит ума блокировать ближайшие спуски в канализацию, наверх придется выбираться совсем уж окольными путями.
– Ты как здесь очутился? – обернулся я к головорезу.
– На пути из дворца местные перехватили, сказали, что дом обложили, – сообщил Хмурый. – Ждал-ждал вас на условном месте, не дождался и решил проверить.
– А местные не сказали, кто нас прижал? – спросил я тогда. – У штурмовиков какие-то банты фиолетовые на руках повязаны были. А кто такие – непонятно.
– Не фиолетовые, – поправил меня головорез, – пурпурные.
Пурпурные!
Щелк! И будто мозаика сложилась.
Драгарнские чернокнижники и Марк Бонифаций Тарнье, армейская разведка нашего закатного соседа и продажные стильгские вельможи, шпионаж и торговля дурманом с острова Дивный. А еще похищение проклятых клинков и таинственная ложа, в которую был вхож Карл Готье.
Рассыпанные фрагменты сложились воедино, и в голове всплыло имя герцога Арно, внучатого племянника его величества, бывшего предводителя канувшего в лету «Червонного клуба», создателя Пурпурной палаты.
Неужели именно герцог Арно заинтересован в появлении на свет Осквернителя? Но зачем ему это? Или его просто использует некий закулисный кукловод?
– Себастьян, стой! – придержал меня Хмурый, первым высунулся из лаза и огляделся. – Идем! – протянул он руку, помогая выбраться наружу.
Мы пересекли глухой замусоренный дворик, вышли в темный переулок, и головорез распахнул дверцу загнанной в подворотню кареты.
– Быстрее, Себастьян! – вновь поторопил головорез.
Я заскочил внутрь и с удивлением уставился на дожидавшегося там меня человека.
– Ты что здесь делаешь?!
– Фи, ну и воняет от тебя, рыжий, – скривился Джек Пратт и демонстративно зажал двумя пальчиками нос.
– Едем отсюда! – скомандовал Хмурый кучеру, и тут же меж домов прокатился короткий отзвук служебного свистка.
Головорез захлопнул дверцу и уселся рядом со мной; я стянул промокшие сапоги и принялся избавляться от грязной одежды.
– Что ты здесь делаешь? – вновь спросил у Джека и достал из дорожного ящика бутылку, на дне которой плескались остатки полынной настойки. Пить не стал, отдал ее приятелю и попросил: – Обработай порез.
– Да у тебя все затянулось уже, – ответил Пратт, но просьбу тем не менее выполнил, и спину обожгло огнем. – А здесь я, друг мой, рискую собственной задницей. И заметь – рискую только лишь из-за хорошего отношения к тебе.
– Ухо принес?
– Как я мог тебе отказать?
– Да кто тебя знает?
Я открыл ящик с запасной одеждой, натянул штаны и рубаху свободного покроя, а вместо сапог, в которых так и хлюпала вода, прочные солдатские ботинки с подбитыми железом мысками. Прополоскал настойкой рот, сплюнул в приоткрытую дверцу и спросил:
– Что происходит, Джек?
– Ты в заднице, Себастьян.
– А помимо этого?
– Ты в заднице, друг мой, – вздохнул Пратт и очень четко добавил: – В зад-ни-це! И это все, что должно тебя волновать.
– Поясни.
Джек откинулся на спинку и невесело усмехнулся:
– Ты теперь у нас государственный преступник, враг Короны. Задумал со свету его величество сжить. Верхушку столичной Стражи в полном составе отправили в отставку, остальным негласно объявили, что в случае твоей поимки старые грешки никому припоминать не будут. Так что половина стражников ищет тебя, чтобы выслужиться, а половина, чтобы прирезать по-тихому, пока не начал говорить. – И Пратт постучал ладонью по сиденью: – Эта карета, кстати, проходит по всем ориентировкам.
Я вопросительно глянул на Хмурого, тот кивнул.
– Честно говоря, мне бы и самому стоило тебя прирезать, – задумчиво протянул рыжий пройдоха, – но мы же друзья! Это святое!
– Джек, я тебя умоляю! – поморщился я. – Откуда этот похоронный тон? В Норвейме меня гонял Святой сыск, в Драгарне – ночная гвардия, про Ланс даже вспоминать не хочу, и тем не менее я сейчас здесь с тобой, а не с ними в Бездне.
– Тогда тебе было куда бежать.
– Мне и сейчас есть куда бежать, – ответил я и протянул руку: – Ухо.
Пратт вложил в мою ладонь серебряную шкатулку и спросил:
– И что дальше? Тебя возьмут на первом же посту!
– Вот уж не думаю, – усмехнулся я и выглянул в окошко: – Хмурый, едем на Третий канал.
Головорез высунулся из кареты и передал кучеру новое распоряжение.
– Что ты задумал, Себастьян? – удивился Джек.
– Увидишь.
Некоторое время спустя карета остановилась, я выбрался наружу и попросил Хмурого:
– Возьми дорожный сундук.
Подручный вытащил из-под сиденья мои пожитки, а Джек оглядел темную гладь канала и хмыкнул:
– Утопиться надумал?
– Не дождешься. – Велев кучеру избавиться от кареты, я зашагал к пришвартованным у гранитной набережной лодкам. – Акрая – город на каналах, Джек, – не оборачиваясь, пояснил приятелю. – Практически в любую ее точку можно попасть по воде, но мало кто принимает это в расчет.
– Хитро придумано, – раскусил Пратт мой замысел. – Нестандартно.
– И самое главное, один скурвившийся и посему ныне покойный человечек об этом запасном варианте ничего не знал.
– Думаешь, это Дега на катакомбы сыскарей навел? – спросил Хмурый, взгромоздив на плечо мой дорожный сундук.
– Больше некому.
Я спокойно прошел мимо будки ночного сторожа, отыскал нужную лодку и спрыгнул на покачнувшуюся под моим весом палубу. Принял у головореза сундук, и только тогда из кубрика выбрался заспанный мужичонка.
– А! Это вы, мастер Шило, – зевнул он и отложил багор. – Просыпайся, бездельник! – крикнул вниз, сонно почесывая пузо. – Куда плывем, мастер?
– Просто плывем. Куда-нибудь отсюда, куда – неважно, – ответил я и обернулся к оставшемуся на набережной Джеку: – Прыгай!
Пратт перебрался к нам, прошелся по лодке, приноравливаясь к легкой качке, и вдруг произнес:
– Насчет Клааса ты, скорее всего, неправ.
– Чего это?
– Существует единый план всех подземных ходов, ливневых канализаций и катакомб.
– И у Пурпурной палаты есть копия? – догадался я.
– Ну, разумеется! – фыркнул Джек. – У Пурпурной палаты, тайной службы, надзорной коллегии и Охранки.
– Занятно…
– Так куда плыть-то, мастер? – Мужичок уже успел умыться и отвязать лодку и теперь стоял на носу с длинным шестом в руках. Его напарник замер у другого борта.
– Тронулись понемногу, – вновь не ответил я ничего конкретного и раскрыл серебряную коробочку, внутри которой лежало отрезанное ухо.
Обычное на вид ухо, слегка ссохшееся и при этом совершенно не тронутое разложением.
Но это не святые мощи, совсем даже наоборот. Плоть бесноватого.
Проведя над ухом ладонью, я ощутил едва уловимое сопротивление скрученной в тончайшую нить Скверны, что протянулась через Бездну в какую-то неведомую даль.
Ставлю на кон последний грош – на другом ее конце окажется логово Марка.
Почему?
Да просто не стоит множить сущности. Если в городе объявился чернокнижник, логично предположить, что за всю начавшуюся с этого момента бесовщину несет ответственность именно он. А кто еще? Подобными трюками славились именно уроженцы Драгарна…
И значит – в путь!
Нить Скверны легонько подрагивала меж пальцев, я время от времени указывал кормчим направление, и по изрезавшим Акраю каналам мы поплыли куда-то на полночь. Лодка уверенно рассекала темную гладь воды, мужички напряженно сопели, а у меня все силы уходили на то, чтобы не пережать путеводную нить, не оборвать ее, не дернуть, выдав тем самым наше приближение.
Пальцы подрагивали, ладонь налилась свинцовой тяжестью, а в голове медленно-медленно вращались неповоротливые из-за накатившей усталости шестерни раздумий.
Если Марк работает на герцога Арно, то неудивительно, что на меня спустили всех собак. Когда советник по особым вопросам его величества приказывает, остальные исполняют. Непонятно другое – почему этому не воспрепятствовал принц Августин?
Меня ведь подрядил на работу его человек!
Или я чего-то не понимаю?
– Себастьян! – осторожно прикоснулся к плечу Хмурый. – Приплыли.
– Еще нет, – отмахнулся я. Давление дрожавшей меж пальцев Скверны заметно усилилось, но логово бесноватого было еще далеко.
– Мы приплыли, Себастьян, – повторил головорез.
Я оторвался от серебряной шкатулки, огляделся по сторонам и выругался: канал закончился, а меня так и продолжало тянуть на полночь.
– Дальше только посуху, – уверил нас кормчий.
– Просто отлично! – Я раздосадованно сплюнул за борт, перепрыгнул на уходившую вверх каменную лестницу и приказал мужичкам: – Ждите тут.
Сам в сопровождении Хмурого и Джека поднялся на мостовую и по залитым лунным светом улочкам отправился на полуночную окраину. Места здесь были относительно спокойные, и стражники особенно не лютовали, но все же сердце так и екало, когда неподалеку раздавался перестук копыт или прокатывалась меж домами заливистая трель служебного свистка.
Пару раз приходилось выжидать в подворотнях, пока протопают мимо стражники, и тогда пальцы мои сводило судорогой, а ладонь леденела, словно сжимала кусок льда, и с каждой минутой вынужденного ожидания холод поднимался по руке все выше, заставляя трястись в лихорадочном ознобе.
Ко всему прочему, застраивались полуночные районы как Святые на душу положат, и узенькие переулки замысловато петляли между обветшалыми двухэтажными особняками и еще даже более запущенными многоквартирными домами.
– Это где-то здесь, – пробормотал я в очередной раз, смахивая заливавший глаза холодный пот. – Мы уже рядом!
Джек издал короткий смешок и поправил меня:
– Да нет, пришли.
Я с удивлением оторвался от шкатулки, а потом и вовсе закрыл ее и вернул приятелю. Действительно – пришли.
– Это то, что я думаю? – Я разглядывал приземистое каменное строение с покатой крышей, прятавшееся за высоким, утыканным пиками забором. Там ярко горели фонари, узкими прорезями темнели на стенах тени окошек и лениво побрехивали цепные псы. Постройка напоминала старинную крепость, а массивные ворота так и вовсе могли выдержать удар самого настоящего тарана.
– Если ты думаешь, что это тюрьма Пурпурной палаты, – вздохнул Джек, – то это она и есть.
– Бывшая скотобойня? – припомнил я, уловив недобрую ауру этого места.
Точно – скотобойня. Длинный барак расширили и надстроили сверху еще пару этажей, но суть его от этого нисколько не изменилась. Туда и сейчас приводили на убой, только теперь уже не скот, а людей.
– Именно.
– Раз так, там должна быть канализация, – недобро усмехнулся я. – Нанесем им ответный визит вежливости!
– С ума сошел?! – вскинулся Пратт.
– Тише ты! – Я утянул его в подворотню и успокоил: – Не беспокойся. Не сейчас.
– Это безумие! – встряхнул меня Джек. – Чистой воды безумие!
– Когда это его останавливало? – хмыкнул Хмурый.
Я отмахнулся от подручного и попросил:
– Джек, подними планы катакомб, мне надо знать, можно ли пробраться под землей.
Проникнуть на скотобойню через Пустоту нечего было и пытаться. Слишком уж явно веяло оттуда Тьмой. Точно не пробиться.
Рыжий уставился на меня как на умалишенного:
– Зачем тебе это, Себастьян?! Умом тронулся?
– Там Берта.
– О, Святые! – обреченно протянул Пратт. – Ты ведь не отступишься, да?
– Не отступлюсь, – подтвердил я.
– Упертый баран! – с чувством выругался Джек, раздраженно махнул рукой и зашагал прочь. – С утра все будет, – не оборачиваясь, бросил он и скрылся во тьме.
– А ты что думаешь? – спросил я у подручного.
– Самоубийство, – прямо заявил головорез.
– Вовсе нет, если все сделать правильно.
– Без меня, Себастьян, – отрезал Хмурый. – Я это уже проходил. Когда люди вроде нас забываются, дело кончается большой кровью. А я хочу дожить до старости.
– Обеспеченная старость выглядит предпочтительней, не правда ли? – усмехнулся я. – Мне придется покинуть Акраю, но нужен будет надежный человек, чтобы вести дела…
– Нет, Себастьян, даже не искушай, – отказался головорез. – Я свои возможности знаю, первым номером мне не быть.
– Первых номеров будет два. Уверяю, со своей частью работы ты справишься.
– И ради сытого будущего предлагаешь сунуть голову в петлю?
– Ну да, – просто ответил я. – Тебе не впервой, так?
Хмурый помрачнел и нервно хрустнул костяшками пальцев.
– Ты никогда не спрашивал, как так вышло, что я пропустил последнее плаванье «Черной ласточки»…
– Не спрашивал.
– Я сказал капитану, что слишком высок риск! Я уподобился сбежавшей с корабля крысе, но остался жив. Мое чутье меня не подвело.
Я только пожал плечами.
– И что ты хочешь от меня услышать? – спросил потом. – Что в этот раз все будет иначе? Что я обо всем позабочусь? Что никому не придется умереть? Или призвать к твоей совести? Предложить искупить вину? Что ты кривишься? Звучит глупо, да?
– Глупо.
– Так я тебе скажу одно: решай сам. Я справлюсь и без тебя. Вопрос в том, хочешь ли ты сорвать приз или уйдешь в тину с пустыми карманами.
Хмурый долго не колебался.
– Что надо делать? – спросил он.
– Осмотрись, подбери людей. Утром своди сюда Густава Сирлина, интересно его мнение.
– Если он не послушает, мне настаивать?
– Нет, просто скажи, что меня очень разочарует его отказ.
– Хорошо.
– Вот и отлично. Встретимся завтра у канала.
И, хлопнув головореза по плечу, я отправился в обратный путь. Поплутал по узеньким улочкам, вышел к набережной и перебрался на лодку к дожидавшимся меня мужичкам.
– Возвращаемся на Третий канал, – приказал им, сам отпер дорожный сундук и вытащил из него потертый кожаный саквояж. Вновь навесил замок и предупредил: – Оставлю у вас, Хмурый заберет.
Не дело, конечно, проклятые наконечники без присмотра держать, да только по нынешним временам это самое безопасное для них место.
Святые не выдадут, свинья не съест.
– Присмотрим, мастер, – кивнул кормчий и оттолкнулся шестом от каменного парапета.
Некоторое время спустя я сошел на берег неподалеку от ресторации «У третьего канала», но в квартиру над ней по понятным причинам заглядывать не стал, вместо этого постучался в дверь молельного дома. А когда на улицу выглянул донельзя удивленный визитом в неурочное время священник, виновато улыбнулся:
– Святой отец, дело не терпит отлагательств. – И, предупреждая неминуемые расспросы, просто раскрыл кожаный саквояж. – Уж простите великодушно, но вам придется оказать мне услугу…

Часть шестая
Чужое лицо

Месяц Святой Августины Травницы  
Год 989-й от Великого Собора  

1

Люди могут сколько угодно твердить, будто возьмутся за ум прямо с завтрашнего утра или уже на следующей декаде соберут волю в кулак и позабудут о дурных привычках, но горькая правда заключается в том, что это всего лишь пустые слова.
Никто изо дня в день не трудится над собой с целью стать лучше.
Работный люд совершенствуется в мастерстве, армейские служаки тренируются в обращении с оружием, студиозусы набивают свою голову чужими умными мыслями, монахи штудируют Святые писания, а шулера развивают ловкость пальцев, но духовное самосовершенствование остается прерогативой немногих. Практически одних лишь Святых.
Никто осознанно не меняет самого себя.
Не из-за лени и не в силу ограниченности, просто меняться – страшно, меняться – значит превращаться в кого-то другого. Ничто в этой жизни не дается даром, стать лучше можно, только переступив через собственное «я».
Некоторые мои знакомые скорее отрубят себе правую руку, чем откажутся от иных вредных привычек, а другие даже под угрозой неминуемой смертной казни продолжат предаваться излишествам.
Ведь прожитые дни не проходят бесследно, они прикипают к нашей душе, и только чрезвычайные обстоятельства могут побудить человека избавиться от груза прошлого.
Нужен толчок, нужна цель. Эмоциональное потрясение и сильнейшее желание чего-то достичь.
Обычно – перегрызть глотку ближнему своему. Такова уж природа людская, ничего не попишешь…
Стремясь сжить со свету врага, человек собственноручно превращает себя в чудовище. Ну или рыцаря на белом коне. Такое тоже иногда случается, только реже, много-много реже.
Цель. Человеку нужна цель.
Не случись всей этой заварушки, я бы никогда не решился переступить через самого себя. Чего ради?
Теперь же я стремился спасти Берту, а еще – до скрежета зубовного жаждал перерезать глотку Марку Бонифацию Тарнье и любоваться, как вместе с бьющей толчками кровью из него вытекает жизнь. Ну, и страх поддаться засевшим в душе нечистым тоже подстегивал, не без этого.
А как не бояться?
Ведь если сейчас отступлюсь, то злость, сомнения и пустые сожаления отравят, превратят в легкую добычу для бесов. Тогда не спасет даже заступничество Святых.
Когда человек перестает верить в себя и теряет волю к жизни, он уподобляется кораблю с пробоиной ниже ватерлинии – сколько воду ни откачивай, так и так пойдешь на дно.
Не хочу!
Не хочу стать игрушкой бесов, лучше поставлю на кон собственную душу и сыграю ва-банк. Пусть даже для этого и придется стать другим человеком.
Так помогите, Святые, измениться, но остаться при этом самим собой.
Помогите!

Молельный дом я покинул утром.
Жгучее солнце только начинало припекать, ослепительными отблесками сверкали его лучи на золоченых куполах колоколен, щебетали птицы, с моря веяло столь редкой для лета свежестью.
Но мне на все эти красоты было просто наплевать.
Я шел.
Просто шел.
Заставлял себя размеренно переставлять ноги и контролировал каждый шаг. Покачивался, удерживая равновесие. Регулярно наполнял воздухом легкие. Моргал, когда начинало резать пересохшие глаза.
Заново учился быть самим собой.
Не научился, но – вспомнил.
Давно позабытая жизнь вернулась смутными воспоминаниями, узенькие улочки вновь стали родными, приняли меня, и с глаз будто пелена спала.
Я вновь стал живым. Живым!
Сердце забилось без перебоев, ноги перестали подгибаться, руки подрагивать, а пальцы дрожать в нервном треморе.
Себастьян Март вернулся.

Поплутав по переулкам, я благополучно разминулся с усиленными по случаю юбилея его величества патрулями Стражи, дошел до канала, спустился к воде и прямо с лестницы спрыгнул в лодку.
– Все в порядке, мастер? – спросил кормчий, безмятежно поправлявший с утра здоровье крепленым вином.
– Где вчера были, помнишь?
– Опять туда?
– Да.
Мужичок заткнул бутылку пробкой, растолкал своего напарника, и лодка, плавно рассекая мутную воду канала, тронулась в путь.
Я улегся на палубу, подложил под голову бухту веревки и бездумно уставился в бесцветно-голубое небо. Над головой время от времени смыкались каменные своды мостов, проплывали мимо украшенные набережные, всюду мелькали парадные мундиры городской стражи и гвардии, трепетали вывешенные по случаю праздника флаги и штандарты, разносилась над водой музыка игравших на площадях уличных оркестров.
К полудню начнут выкатывать бочонки вина, и город окончательно погрузится в безумие, именуемое празднованием семидесятилетнего юбилея его величества Грегора Четвертого. Но это все будет немного позже, а пока трепетал на знаменах морской змей, играли марши, клацали по булыжникам мостовых подковы конных патрулей, голосили мальчишки, выкрикивали речовки зазывалы, расходились с рынков нагруженные продуктами кухарки.
Город жил своей жизнью, и никому не было ровным счетом никакого дела до проплывавшей под мостами лодки и человека на ней. Никому не было никакого дела до самого разыскиваемого преступника Стильга – лиходея, задумавшего сжить со свету виновника сегодняшнего торжества.
«Бред! Это все происходит не со мной!» – перепуганной пичугой билась в голове шальная мысль, но под спиной покачивалась палуба, с неба припекало солнце, пахло затхлой водой, и никуда от этого было не деться. Как ни хотелось бы сейчас закрыть глаза и проснуться, но это – моя жизнь. И другой не будет.
Я приподнялся на локтях и вдохнул полной грудью в попытке почувствовать на вкус собственное бытие. И мир сделался ярче. Расцвели красками крытые черепицей крыши, сверкали золотом купола дворцов и молельных домов, белоснежные флаги и штандарты стали белее, чем когда-либо, а морской змей на них налился бездонной синевой морских глубин.
И так везде и во всем.
Город стал ярче и чище, а вот горожан я больше не чувствовал.
Кто все эти люди? Зачем они здесь? Чем живут, с какой целью дышат одним со мной воздухом?
Серая, безликая толпа, заляпанная редкими цветными пятнами парадных мундиров.
Вот ребят в мундирах я понимал хорошо. Они на службе, они будто сторожевые псы посреди этого бестолкового стада. И с превеликим удовольствием вцепятся в того, у кого еще вчера не считали зазорным состоять на содержании.
Голова мотнулась, это неловкое движение стряхнуло незаметно подобравшийся сон, и я невесело усмехнулся.
Перегорело все во мне, один прах и пепел остались. Еще браслет черный, холодом серебра запястье давит, отвлекает, не дает сосредоточиться. Избавиться бы от него, да нельзя. Но уже скоро, скоро…
Почувствовав, что вновь начинаю проваливаться в полудрему, я уселся на палубе и помахал рукой стоявшим на обветшалом каменном парапете людям.
Первым в лодку спрыгнул Густав Сирлин, за ним последовали под стать своему прозвищу Хмурый и заспанный Эдвард Рох.
– Это безумие! – с ходу заявил чернокнижник.
Я поднялся на ноги, встал напротив Густава и только тогда спросил:
– Что именно?
– Штурм тюрьмы, – ответил Сирлин. – Тебе понадобится как минимум полусотня бойцов, но даже так шансы на успех ничтожно малы. Если подойдет подкрепление, вас раздавят!
– А как же ты и твой волшебный порошок?
– На меня не рассчитывай!
Я зевнул и очень мягко поинтересовался:
– Это твое последнее слово, Густав?
– Что с тобой не так, Себастьян? – пристально уставился на меня чернокнижник. – С тобой определенно что-то не так, – повторил он, уселся на палубу, помассировал переносицу и спросил: – Тюрьма прикрыта защитными заклинаниями, ты в курсе?
– В курсе, – кивнул я, припомнив отголоски темной волшбы.
Место под тюрьму было выбрано неспроста, там все так пропитано кровью, что ни обычный священник, ни даже экзорцист, пока внутри не окажутся, ничего не почувствуют.
– И что ты собираешься делать?
– У меня есть ты. Ты ведь можешь снять эти чары?
– Могу, – не стал отрицать этого Густав. – Но пока внутри твой драный экзорцист, я туда не сунусь. На своей территории он меня раздавит.
– Он точно внутри?
– Уловил его присутствие, когда проходил мимо.
– Допустим, его не станет, тогда ты в деле? – предложил я новый вариант.
– Не станет? – хмыкнул Сирлин. – Каким это образом, Себастьян?
Эдвард Рох зевнул, потер под носом и предложил:
– Если он будет столь неосторожен, что появится на улице, я его сниму.
– А если не появится? – срезал лучника Густав. – Что тогда?
– Тогда сам с ним разберусь, – заявил я.
Чернокнижник просто опешил.
– Ты?! – фыркнул он. – Да он тебе вчера чуть душу не сжег!
– Мои проблемы. Ты в деле или нет?
– Избавьтесь от экзорциста, – выставил условие Сирлин. – Избавьтесь от экзорциста, и я помогу. Но мой тебе совет: не суй голову в петлю. Внутри слишком много людей, у тебя нет ни единого шанса.
Я только рассмеялся:
– Много людей? Густав, ты забываешь, что сегодня его величество Грегор Четвертый отмечает свой семидесятилетний юбилей! Работников Пурпурной палаты погонят присматривать за порядком, много охраны в тюрьме не оставят.
– Возможно, и так, – согласился с этим доводом чернокнижник, без особого, впрочем, энтузиазма.
Я отмахнулся от зануды и попросил лучника:
– Эд, так ты понаблюдаешь за тюрьмой?
– За отдельную плату, – ожидаемо предупредил лучник.
– Само собой, – согласился я и подробно описал ему внешность Марка. Потом перешел к мрачно глядевшему в темную воду Хмурому и встал рядом: – Из наших кто-нибудь ушел?
– Всех положили, – ровным голосом ответил головорез. – Всех, кто в доме был.
– Бесов праздник! – выругался я. – С рыжим уже встречался?
– Он просил передать, что катакомбы под скотобойней раньше точно были, но что с ними сейчас – неизвестно. Планы не обновлялись лет десять.
– Понятно, – вздохнул я и распорядился: – Организовал наблюдение за округой?
– Сделал, – кивнул Хмурый, – но между нами, Себастьян: из Акраи надо валить. Пока волны не успокоятся, здесь ловить нечего.
– Полностью с тобой согласен, – невесело улыбнулся я. – Только вот ставки слишком высоки.
– Надеюсь, игра стоит свеч.
– Стоит. И напомни Ловкачу, что он будет нужен вечером.
– Хорошо.
Головорез перебрался с лодки на берег, Густав Сирлин молча последовал за ним, а вот Эдварда Роха я придержал и напомнил:
– Помнишь ящик из кареты?
– Ну? – остро глянул на меня лучник.
– Если что, забери его из кубрика. Не стоит его тут оставлять.
– Как скажешь.
Эдвард последним спрыгнул на лестницу; я посмотрел, как он поднимается на мостовую, улегся на теплую палубу и почти сразу провалился в беспокойный сон.
Впрочем, сном это назвать было сложно. Обожженная душа корчилась в бреду, насылая видения одно причудливей другого.
Друзья и враги, успехи и неудачи, пустяковины, про которые я давно уже и думать забыл, – все это проносилось передо мной, словно жизнь перед глазами сорвавшегося с крыши трубочиста.
Быть может, я тоже сорвался и падаю прямиком в Бездну, просто пока не понимаю этого?
Скоро станет ясно, уже совсем скоро…

2

Сон – лучшее лекарство, я же очнулся разбитым и уставшим. Потянулся, разминая затекшее тело, хлебнул из глиняного кувшина теплой воды, сплюнул за борт.
Немного полегчало, но лишь немного. Внутри продолжало полыхать незримое пламя, жгучее и злое; корежило меня – будь здоров. Но это с непривычки, это пройдет.
Надеюсь…
Я вылил остатки воды из кувшина себе на голову, вытерся запасной рубахой и достал из кармана часы.
На тех – без четверти полдень.
Слишком рано.
Но торчать на лодке не было уже никаких сил, поэтому я спустился в кубрик, взвалил на плечо дорожный сундук и выволок его на палубу.
– Здесь ждите! – крикнул кормчему, перемахнул на лестницу, легко взбежал по ней и зашагал к тюрьме.
А чего такого? Тащит себе человек сундук и тащит; дело житейское. Да и некому особо по сторонам глазеть: местные обитатели с самого утра за дармовой выпивкой отправились, и окраина совершенно обезлюдела.
Именно поэтому вычислить наших наблюдателей не составило никакого труда.
На крыше ближайшего к тюрьме дома лениво возился заголенный по пояс работник, внизу еще двое парней перебирали снятую черепицу, но перебирали они ее без особого интереса и больше поглядывали по сторонам.
Тут из соседней подворотни вынырнул Хмурый и поманил меня к себе.
– Тишина? – спросил я, проходя в небольшой тенистый дворик, где за накрытым столом скучал Густав Сирлин.
– Тишина, – подтвердил головорез.
Я поставил сундук под лавку, смахнул пот с лица и уточнил:
– Местные против не будут?
– Нет, – уверил меня Хмурый и разлил по кружкам вино.
Выпив, я взял с блюда свежую булку, разломил ее напополам и уселся напротив Густава.
– А Карл где? – спросил у него.
– На корабле, – промолвил Сирлин и замолчал.
Да ничего пояснять и не требовалось, и так все было ясно как белый день.
Я улегся на лавку и уставился в раскинувшуюся над столом крону старого клена.
– Воссоединение семьи прошло не слишком удачно? – спросил, желая поддержать разговор.
– Не начинай лучше, – попросил Густав столь ровным тоном, что поднимать эту тему сразу расхотелось.
– Порошок свой чудодейственный принес? – поинтересовался тогда.
– Да, – буркнул чернокнижник и поднялся из-за стола. Навис надо мной натуральной скалой и нахмурился: – Что с тобой не так, Себастьян?
– Поясни?
– Если бы от тебя не веяло скверной, я бы решил, что какой-то чужак нацепил твое лицо. Но нет, ты – это ты, а ведешь себя насквозь неправильно.
– Насквозь? Насквозь не надо! – Я хохотнул, потер обхвативший запястье черный браслет и закинул ногу на ногу. – Ты просто плохо меня знаешь, Густав, – отшутился, продолжая смотреть в просвечивавшее меж листвы небо.
– Нельзя быть таким упертым!
– И это говорит человек, который проплыл полсвета, чтобы спасти свою дочь? Только не ври, будто никому не мог доверять! Нет, ты просто поступил так, как счел нужным. У тебя были на это свои причины – отлично! Я не против. Просто не лезь ко мне в душу, хорошо?
– Между прочим, твое сумасбродство ставит под удар нас всех!
– Долг платежом красен.
– Как тебя только в детстве не удавили, Себастьян? – в сердцах бросил Густав, опустошил бокал вина и отошел от стола.
Я тихонько рассмеялся, уселся на лавке и спросил Хмурого:
– С катакомбами разобрались?
Головорез достал из кармана серебряный хронометр, откинул крышку с выгравированным на ней морским змеем королевского военного флота Стильга и сообщил:
– Парни спустились час назад. Скоро вернутся.
– А Эдвард?
– С луком на чердаке.
Тогда я окликнул Сирлина:
– Густав, если Эд уберет чернокнижника, как быстро ты возьмешь под контроль тюрьму?
– Быстро, – ответил чернокнижник. – Тревогу никто поднять не успеет, не переживай.
– Уверен?
– Поверь мне, Себастьян, – вздохнул Густав, – разобраться с охраной – наименьшая из наших проблем. Это место не могло не наложить на людей свой отпечаток. Души их тронуты Тьмой, они как распахнутые настежь ворота, как опиумный курильщик в ожидании очередной затяжки. Вот с монастырем и монахами я бы даже связываться не стал.
– Монастыри разные бывают, – передернул я плечами, припомнив одну из своих поездок в Норвейм.
– Не без этого, – согласился со мной Сирлин и вдруг вскинул руку, призывая к молчанию.
Я обнажил нож, а Хмурый выудил из прислоненного к стене тюка самую настоящую абордажную саблю, но тревога оказалась ложной: с черного хода приютившего нас дома вывалились отправленные в катакомбы жулики.
– Порядок! – заулыбался один из них. – Прошли!
Второй только кивнул, жадно косясь на накрытый стол.
– Угощайтесь, – разрешил я, но предупредил: – На вино не налегайте.
Жулики промочили горло и принялись рассказывать о своем походе в катакомбы. По всему выходило, что добраться до стоков бывшей скотобойни проблемой не станет, но вот проникнуть в тюрьму будет не столь просто. Проход там перекрывала вмурованная в каменную кладку решетка.
– Пилить долго, – подвел итог старший из парней, – а начнем ломать, нашумим.
– На месте определимся, – решил я и отозвал Хмурого в сторону: – Сходи к ученому человеку, который нам опиумную настойку делает, возьми у него кислоту. Только быстро, одна нога здесь, другая там.
– Я карету нанял, – предупредил головорез.
– Беги, все оплачу, – пообещал я. – Встретимся внизу.
Хмурый отправился выполнять распоряжение; я выдвинул из-под лавки свой дорожный сундук и спросил Густава:
– Если Эд подстрелит экзорциста, ты почувствуешь это из катакомб?
– Да хоть из Бездны! – скривился чернокнижник, легко подхватил под мышки пару пузатых бочонков со своим нечестивым порошком и пробурчал: – Показывайте дорогу.
Вслед за жуликами мы спустились в подвал и обнаружили там провал в полу, к краю которого была приставлена не внушавшая никакого доверия деревянная лесенка, скособоченная и шаткая. Я осторожно слез до середины груди, подтянул к себе сундук и принялся уже вслепую нашаривать ногами перекладины, а когда очутился на неровном каменном полу, с облегчением перевел дух и окликнул Густава:
– Шевелись!
Когда все спустились, один из жуликов поднял потайной фонарь над головой и узким лучом света осветил пыльный пол и грязные стены.
– Идемте, мастер! – позвал он меня и первым зашагал по темному проходу.
Я прикрыл нос смоченным в полынной настойке платком и только после этого двинулся следом. Прикрыл лицо вовсе не зря: стоило выбраться в канализацию, в желобе на полу которой лениво тек узенький ручеек нечистот, несильная до того вонь сделалась просто невыносимой. Некоторое время спустя мы свернули в боковой проход-трубу, уходивший куда-то вверх, и там к вони нечистот добавился въевшийся в стены дух смерти. Кто бывал на скотобойне – тот поймет.
Низкий потолок нависал над головами, приходилось сгибаться и втягивать голову в плечи, дабы не цеплять на каждом шагу макушкой каменный свод. Сложней всего приходилось Густаву Сирлину, который в буквальном смысле слова скрючился в три погибели, пробираясь вслед за нами.
Пол покрывали засохшие отложения, подошвы ботинок проскальзывали, и несколько раз я удержался от падения лишь благодаря своевременной помощи проводника. Подъем, впрочем, долго не продлился – вскоре нам перегородила дорогу ржавая решетка, намертво вмурованная в каменную кладку стен.
Жулик со слесарным сундучком вытащил из него напильник и принялся обрабатывать ржавое железо. Минут десять раздавалось напряженное сопение и легкий скрип, потом парень уперся ногой в один из прутьев, перенес на него весь свой вес, и металл обломился, не выдержав нагрузки.
– Труха! – самодовольно ухмыльнулся жулик. – Наверху все перестроили, а решетку не заменили!
– Как-то это непредусмотрительно, – задумчиво хмыкнул Густав. – Не находишь, Себастьян?
– Есть такое дело, – согласился я с чернокнижником.
На душе было неспокойно. Слишком уж все просто.
И точно – везение долго не продлилось, да и везение ли это было?
За выломанной решеткой оказался сточный колодец с покрытыми плесенью стенами и небольшим зарешеченным отверстием в высоком потолке.
Пусть человек и протиснется, но решетка едва-едва ржавчиной тронута; можно даже напильником засохшее дерьмо не отскребать, и так видно, что здесь недавно все перестроили.
– Засада, – тихонько пробурчал жулик с напильником и вытер вспотевший лоб.
Я жестом приказал ему заткнуться, встал под отверстием, прислушался – тишина.
– Лестница нужна, – заявил Густав Сирлин. – Без лестницы, даже если я подсажу, не дотянуться.
– Подождем Хмурого, – решил я не пороть горячку.
Благо долго ждать не пришлось, и Хмурый явился уже минут через пять. С плеча у него свисала котомка, и обращался с ней головорез так бережно, будто там нашла приют гремучая змея.
В какой-то мере так оно и было.
Предвосхищая вопросы, Хмурый продемонстрировал обмотанную тряпками колбу с кислотой, и мы на всякий случай отодвинулись в сторону.
– Нужна лестница, – напомнил Густав Сирлин.
– Да, тащите! – распорядился я.
Жулики споро выполнили приказ, и парень с напильником забрался под потолок и принялся счищать с железных прутьев присохшие к ним грязь и экскременты.
– Спускайся! – потребовал Хмурый некоторое время спустя и размотал колбу. – Прикрой чем-нибудь лицо и старайся не вдыхать пары, – проинструктировал он подручного. – Главное – не пролей! И не вздумай выдергивать пробку зубами! Умрешь на месте!
Жулик вновь поднялся под потолок, просунул руки через решетку и осторожно капнул кислотой на железо. Раздалось шипение, едкий неприятный запах легко перебил сгустившуюся в подземелье вонь. Я закашлялся и отошел ко входу, но глаза продолжали слезиться и там.
– Обрабатывай следующий прут, – распорядился Хмурый. – Как обработаешь – слезай.
Парень провозился минут пять, а когда присоединился к нам, руки у него ходили ходуном, а колени подгибались. Он вручил колбу с кислотой напарнику и с облегчением перевел дух.
– На, хлебни, – пожалел я его и протянул бутыль с полынной настойкой. Позволил сделать длинный глоток, забрал выпивку и спросил: – Действует кислота?
– Действует, но еще работать и работать, – сообщил жулик.
Я откинул крышку карманных часов, хмыкнул и многозначительно произнес:
– Тогда не стоит терять время, так?
Парень обреченно вздохнул и полез наверх, какое-то время он обрабатывал напильником разъеденный металл, а потом вновь спустился за кислотой.
Дышать едкими испарениями не было никакого желания, поэтому я предложил Хмурому и Густаву подождать окончательного результата наверху. Выбравшись из катакомб, мы с комфортом расположились в тенистом дворике, но легче не стало. Наоборот, сразу захотелось вернуться и посмотреть, как продвигается работа.
Вместо этого я выложил перед собой часы и принялся безостановочно следить за часовой стрелкой. Густав Сирлин тоже не был расположен к застольным беседам, он молча пил вино, и только Хмурый не сидел без дела. Головорез постоянно отлучался со двора, то спускаясь в катакомбы, то обходя разбросанных по округе наблюдателей.
Дозорный с крыши соседнего дома прислал весточку в половине шестого.
– Шпики разъезжаются, – сообщил присланный им чумазый парнишка.
Я отпустил его и повернулся к Густаву:
– Что с экзорцистом?
– На месте, – отозвался чернокнижник, мрачный, будто сама смерть.
– Откуда такой похоронный тон? – усмехнулся я, продолжая виноградина за виноградиной обдирать кисть.
– Не нравится мне здесь, – в очередной раз заявил Густав. – Не стоит лезть в это пропащее место. Я даже отсюда чувствую, как оттуда веет Тьмой.
– Переживу как-нибудь.
– Не уверен.
– Вот и поговорили, – усмехнулся я и спросил вернувшегося из подвала Хмурого: – Долго еще?
– Не меньше часа.
Но где час, там и два, поэтому в катакомбы мы спустились только поздним вечером. Знакомой дорогой пробрались в комнатушку и полюбовались на проем в потолке с полностью спиленными прутьями.
– Сделал! – с законной гордостью заявил жулик, из покрасневших глаз которого ручьем текли слезы.
Я выудил из кошеля пять крон, сунул ему и приказал:
– Поднимаетесь во двор, берете вино и дуете куда-нибудь за город отмечать юбилей его величества. Об этом – молчок, если не хотите на дыбе очутиться.
– Мы ж с пониманием, мастер! Никому ни словечка, – уверили меня парни и поспешили на выход.
Густав глянул на отверстие в потолке и без особой надежды спросил:
– Так понимаю, тебя не переубедить?
– Нет.
– Твоя жизнь, – пожал плечами чернокнижник, содрал заранее расшатанную крышку с одного из бочонков, но высыпать его содержимое на пол не стал. – Будет больно, – предупредил он меня.
– Переживу.
Я хрустнул костяшками пальцев, покрутил головой, разминая шею, и поднялся на приставленную к стене лестницу. Ухватился за край каменной кладки, подтянулся и не без труда протиснулся в узкий проем. Прополз, уже начал подниматься с колен и неожиданно вновь очутился на полу.
Ноги отнялись, тело враз утратило всякую чувствительность, накатил лютый холод. Никакой Тьмы, никакого призрачного огня – перед глазами просто стало белым-бело. Кругом раскинулась белая-белая-белая гладь. И на ее бесцветно-белом фоне скользили столь же бесцветно-белые фигуры.
Но нет, не фигуры – души. Души замученных здесь людей.
Они прильнули, и боль лютым холодом затопила сознание, а перед глазами, сливаясь в единое целое, замелькали жуткие видения пыток и смертоубийств.
Обывателя отголоски чужих предсмертных страданий неминуемо свели бы с ума, обывателя – да, но не меня. Слишком много смертей видел, слишком многих отправил в Бездну сам.
Не проняло.
Боль – иное. Когда тебя рвут на куски судороги, не имеет никакого значения, насколько зачерствела твоя душа. Плоть слаба, и только Святым было дано совладать со своей смертной природой и отрешиться от земных страданий.
Я Святым не был. Но и обычным человеком не был тоже.
И потому, тихонько подвывая, пополз по холодному полу прочь от вмурованных в пол железных колец, черневших на стенах потеков крови и заполонивших комнату безнадеги, страданий и Тьмы.
У двери пыточной стало легче. Все же с болью я был знаком не понаслышке, боль – вечный спутник моей профессии: не только ты режешь глотки другим, зачастую режут тебя. Без лишней спешки, со вкусом, давая прочувствовать каждый миг. А уж когда в заполоненную Скверной душу врезается яростная молитва праведника, – и вовсе начинаешь завидовать мертвым.
Навалившись на дверь, я неожиданно легко распахнул ее и вывалился в коридор. Там сплюнул кровавую слюну, облизнул прокушенную губу и уселся на каменном полу, ожидая, пока окончательно прояснится сознание.
А как немного пришел в себя, первым делом достал нож.
Знакомая тяжесть рукояти придала уверенности, я поднялся на ноги и заковылял на поиски Берты. Или все же Марка?
Какое-то время меня занимала мысль, кого жажду отыскать в первую очередь, а когда окончательно запутался в собственных чувствах, заставил себя успокоиться и просто двигаться вперед.
Как получится, так получится.
Потому как если начистоту, то больше всего хотелось просто унести отсюда ноги. Превращенная в тюрьму скотобойня так и сочилась Тьмой, и не той чистой – Извечной, а грязной, вперемешку с миазмами смерти и людскими страданиями, отчасти даже рукотворной.
Насколько сумел, я отрешился от заполонившей тюрьму атмосферы безнадеги и сразу уловил некий отблеск, смутное светлое пятно. Скорее даже не светлое, а просто серое, но на фоне угрюмого мрака оно сверкало ничуть не хуже начищенного медяка.
Это душа живого человека – тут сомнений быть не могло, но чья именно? Кто сумел противиться тлетворному воздействию Тьмы?
Марк?! Марк!
Недаром Густав столь уверенно говорил о его присутствии в здании…
Я расплылся в злорадной улыбке, тихонько подступил к углу, выглянул – никого, одни только двери камер.
Как выяснилось немного позже, камер пустых, но это никакой роли не играло. Протокол во всех тюрьмах един: где казематы, там и вертухаи. Надзиратель должен пребывать на рабочем месте, и точка.
Подкравшись к выходу из коридора, я приник к стене и осторожно заглянул в дверь. Охранник обнаружился там, где ему и полагалось быть, – на входе. Нисколько не опасаясь внеурочной проверки, он откинулся на спинку стула и тихонько посапывал себе под нос.
Я стянул тяжелые ботинки и, ступая на цыпочках по холодному полу, прошмыгнул в нишу надзирателя. Встал у него за спиной, левой ладонью зажал приоткрытый рот и резко, со всего маху, саданул в висок рукоятью ножа. Соня дернулся, судорожно забился у меня в руках, но уже следующий удар проломил хрупкую кость, и караульный затих.
Позволив мертвецу сползти на пол, я стянул с него форменную тужурку, а со штанами возиться не стал и лишь сдернул с ремня связку ключей. После обулся и, нацепив на голову серое кепи, опустил пониже козырек.
Привычка – великое дело, когда изо дня в день вокруг тебя одни лишь сослуживцы, любой человек в форме не вызывает подозрений ровно до тех пор, пока не вглядишься ему в лицо. Но, пока вглядишься, уже и нож в сердце получишь.
Отперев дверь, я ступил на стертые ступени каменной лестницы и прислушался. В ушах зазвенело от тишины, на ходу застегивая медные пуговицы узковатой в плечах тужурки, я поднялся из подвала, присел на корточки перед дверью и приник к замочной скважине.
Обзор оставлял желать лучшего, но и так удалось разглядеть, что караульное помещение не пустовало. Двое крепких парней коротали время за игрой в кости, они по очереди трясли стаканчик, потом костяной стук сменялся звоном мелочи, и все начиналось заново.
Плохо. Не ровен час, нашумлю.
Выждав, когда ход перейдет к охраннику, сидевшему лицом к двери, я вошел и уверенно зашагал через помещение. Азартно трясший стаканчик парень поднял глаза на явившегося из подвала коллегу мгновением позже, чем следовало, и это решило дело.
Стремительно скакнув вперед, я махом снизу вверх распорол ему глотку и навалился на спину второго тюремщика. Зажал его шею в сгибе локтя, не давая закричать, и ударил ножом в лицо, но бугай оказался непрост и успел блокировать оружие, выставив перед собой руки.
И сразу резко подался назад, опрокидываясь с табурета!
Не ослабляя хватки, я вместе с ним завалился на каменный пол и принялся раз за разом всаживать изогнутый клинок в бок пытавшегося отогнуть от шеи мою левую руку охранника. Брызнула кровь, тюремщик засучил ногами, а я продолжал и продолжал бить ножом, то метя в печень, то загоняя острие меж ребер в правое легкое.
Бугай умирал долго. Судорожно изгибался и елозил, с сипом втягивал в пробитое легкое воздух, вздрагивал при каждом ударе и хорошо держался, но тем не менее сдох.
А это главное.
Столкнув с себя обмякшее тело, я поднялся на ноги и первым делом проверил охранника, что безжизненно навалился грудью на забрызганный кровью стол. Прислушался – тишина.
Никого наша возня не всполошила, никого не обеспокоила, и это давало надежду выпутаться из передряги живым.
Протерев мокрой тряпкой запятнанную кровью тужурку, я попытался ощутить присутствие давешнего светлого пятна, но вместо этого ощутил головокружение и уселся на табурет. С левой стороны грудины поселилась неприятная ломота, пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, прогоняя дурноту.
Это уже не бесы, это сердечко пошаливает.
Я повторил попытку определить нужное направление и, хоть в голове стоял туман, сообразил, что цель находится где-то наверху.
Цель? Промежуточная – так уж точно…
И с тяжелым вздохом я отправился на поиски лестницы.
По счастью, сделать это и подняться на второй этаж удалось, ни на кого по пути не наткнувшись, а там я обессиленно прислонился к стене, дожидаясь, пока уймется неровное сердцебиение.
Затем быстро пересек холл и юркнул в коридор, следуя за давлением колотившегося внутри черепа сгустка боли. Резь усиливалась с каждым шагом; к счастью, долго терпеть ее не пришлось: вскоре путеводная нить привела меня к ничем не примечательной двери.
Я поспешно приник к замочной скважине, но разглядеть ничего полезного не сумел. Лишь мелькали на стенах отблески светильника, да тянуло изнутри свечной гарью и кислой вонью табачного дыма. Тогда мягко надавил на ручку и бесшумно приоткрыл легко подавшуюся дверь. Только ступил через порог, и взгляд сразу уткнулся в затылок склонившегося над столом Марка.
Повезло!
И я рванул к нему, заранее отводя для удара руку с ножом.
Экзорцист встрепенулся и начал оборачиваться, но оборачиваться неправильно, глядя куда-то в сторону, как если бы…
…если бы в комнате находился кто-то помимо него!
«Табачный дым!» – промелькнула в голове запоздалая мысль; я начал пригибаться, но сбоку уже мелькнуло движение, стремительное и неотвратимое.
Вспышка! А следом – тьма!
И все это в моей многострадальной голове…

Очнулся от холода. Точнее – от выплеснутого ушата ледяной воды.
В пустой камере, голый по пояс и босой, но – очнулся.
Уселся на полу, нашарил здоровенный желвак за правым ухом и зашипел от пронзившей голову боли.
Лихо меня, ничего не скажешь.
– Теряешь хватку, – усмехнулся стоявший по другую сторону решетки Марк Бонифаций Тарнье, словно сумел неведомым образом прочитать мои мысли.
– Подойди поближе и повтори это, – прохрипел я в ответ.
Экзорцист дернулся, как от пощечины, но на провокацию не поддался. Компанию ему составлял вооруженный арбалетом бесноватый, и все же мой старый знакомый откровенно нервничал.
– Боишься? – предпринял я новую попытку вывести его из равновесия и потер жегший кожу холодным огнем Скверны браслет. – Сходи штанишки поменяй.
Не прокатило. Марк лишь презрительно скривил губы и явно собирался разразиться гневной тирадой, но в этот момент в комнату заскочил тюремщик. Он что-то сбивчиво зашептал экзорцисту на ухо, и, поскольку мертвеца в подвале наверняка уже нашли, я ухмыльнулся и со всей возможной в этой ситуации язвительностью произнес:
– Где Берта и Леопольд, Марк? Казематы я проверил, их там нет. Так где ты их держишь?
– Заткнись! – взвизгнул экзорцист, и лицо его налилось дурной кровью. – Заткнись! – уже тише повторил он, вытолкал тюремщика за дверь и потребовал объяснений: – Как ты сюда попал?
– А вот интересно, как же я сюда попал? – не удержался я от ерничества, хоть голова просто раскалывалась от боли. – А как вообще люди куда-то попадают? Пришел, вестимо!
– Хватит! – рявкнул Марк. – Отвечай, или я велю прострелить тебе ногу!
Судя по реакции на мои слова, спиленную решетку в полу пока что еще не обнаружили, и это давало возможность потянуть время. Я поднялся с каменного пола, ухватился за железные прутья и многозначительно заявил:
– У меня есть свои способы попадать в закрытые помещения.
– Это невозможно! – отрезал экзорцист и, непонятно для чего повысив голос, убежденно произнес: – Тюрьма защищена чарами! Любого, кто попытается проникнуть сюда через Пустоту, разорвет в клочья!
– Повтори это десять раз.
Марк ожег меня ненавидящим взглядом и шагнул к бесноватому с арбалетом, а поскольку получить болт в ногу мне вовсе не улыбалось, я поспешил отвлечь его вопросом:
– Кстати, а кто приложил меня по затылку? Чувствуется рука профессионала.
Послышался негромкий смешок, и в комнату ступил господин лет пятидесяти, жилистый и смуглый. Длинные, тронутые сединой усы залихватски торчали в разные стороны, во рту золотом блестел вставной зуб.
Валентин Дрозд!
– Выходит, слухи о твоей смерти сильно преувеличены? – поморщился я, изо всех сил стараясь не выдать своего потрясения, и спросил: – Гуго тоже с вами?
– Старикан отдал Святым душу при пожаре.
– Ну хоть что-то в этом мире неизменно, – пробормотал я, сложил одно с другим и усмехнулся, обращаясь к Марку: – Ты в курсе, что это господин Дрозд сдал нас в Лиране?
Тогда, много лет назад, конфликтовавший со мной Высший заявлял, будто не имеет никакого отношения к налету агентов армейской разведки, но я ему не поверил. Выходит, зря. Ведь если на то пошло, Валентин всегда хотел больше, чем мог получить. Сменить хозяев, купив билет в новую жизнь за счет товарищей, – очень на него похоже.
– Так что, Марк, ты знал? – повторил я свой вопрос.
Экзорцист в ответ лишь язвительно рассмеялся:
– Разумеется, знал! Я давно уже не питаю иллюзий относительно человеческой природы и принимаю жизнь такой, какая она есть!
– То, что раб принимает свое рабство, не делает его свободным человеком.
Валентин Дрозд покачал головой:
– Не стоит так, Себастьян. Мы партнеры.
– Равноценные партнеры! – добавил Марк.
– Ну да, ну да, – покивал я, лихорадочно обдумывая сложившуюся ситуацию.
– Перестань! – попросил Дрозд, и в голосе его явственно прозвучал металл. – Скажи лучше…
– Как сюда попал? – перебил я его.
– Нет, – удивил меня Валентин. – Как ты вышел на это место и сколько твоих людей снаружи?
– Зришь в корень. – Я уперся лбом в холодный железный прут и вздохнул: – Предлагаю разойтись по-хорошему. Вы отдаете мне Берту и Леопольда, я отзываю своих людей. И никто сегодня больше не умрет.
– Глупец! – выкрикнул мне в лицо взбешенный этим предположением экзорцист и, прежде чем Валентин успел его одернуть, заявил: – Не нужен нам этот щенок! И никогда нужен не был! Ты все сделал сам!
– Подожди-ка! – Дрозд положил руку ему на плечо и очень спокойно произнес: – Себастьян, или ты добровольно ответишь на мой вопрос, или я велю вытащить тебя из клетки и запытать до смерти. Ты ведь знаешь, как делаются дела.
– Как делаются дела? – оскалился я. – Вы заявились в мой город, перекупили моих людей, разрушили мою жизнь и теперь говорите о том, как делаются дела?! Нет, так дела не делаются! И уж если я отправлюсь в Бездну, то и вас с собой утащу!
Валентин только плечами пожал.
– Это твой выбор, – заявил он.
А вот Марка мои слова зацепили, будто крючок ухватившую наживку рыбину.
– Разрушили твою жизнь? – прошипел он. – А ты мою не разрушил? Это всего лишь воздаяние за дела твои!
– Чушь собачья.
И дабы придать своим словам убедительности, я втянул в себя через разбитый нос воздух и сплюнул кровавый сгусток под ноги экзорцисту.
– Чушь?! – взъярился Марк. – Берта предназначалась мне!
– Налицо глубокая психологическая травма, – повернулся я к Валентину. – Он до сих пор живет прошлым. Ты так его и контролируешь?
– Заткнись! – выкрикнул экзорцист. – Лучше заткнись.
И проскользнула в его словах интонация – будто холодом из могилы повеяло, – не позволившая проигнорировать это пожелание.
Достал! Как есть достал!
– Пора заканчивать эту комедию, – решил Дрозд и нервно дернул себя за ус: – Уверен, что хочешь довести дело до пыток?
– Уверен, что без этого в любом случае не обойдется, – хмыкнул я. – Иначе мальчик не получит удовлетворения, психическое его состояние станет нестабильным, и он выйдет из-под контроля. Ты ведь этого не допустишь, так? И какой тогда мне смысл торопить события?
– Считаешь, все вертится исключительно вокруг твоей персоны? – немедленно откликнулся Марк. – И у кого из нас с головой не в порядке после этого? Ты жалок и убог, Себастьян. Твоя душа изъедена бесами, будто трухлявое дерево! Ты неполноценен и даже не осознаешь этого!
– По крайней мере в моей душе нет Тьмы, – парировал я и подлил масла в огонь: – А твоя душа – настоящая помойка. Зачем тебе понадобилась Берта? Решил расквитаться за поруганную любовь? Нет? Ты разве не отомстить мне хотел? Точно?
– Отомстить? – тяжело задышал экзорцист, и от него повеяло чем-то столь жутким, что Валентин отступил к стене. – Ты ничего не понимаешь! Думаешь, мне доставит удовольствие покромсать тебя на куски? Глупец! Чтобы превратить великого Себастьяна Марта в тихое послушное животное, достаточно просто сжечь твою переполненную скверной душу. И знаешь что? Я так и поступлю! – Он предупреждающе выкинул руку в сторону уже открывшего рот компаньона и оскалился в зловещей улыбке: – И тогда ты расскажешь все, что мы хотим знать. Я сломаю тебя одной лишь силой своей воли! Без раскаленного железа и прочих банальных орудий пыток. Скоро ты будешь визжать от боли и молить о пощаде, но пощады не будет! Ибо это воздаяние за все твои прегрешения!
– Приступай уже, Марк! – оборвал подзатянувшуюся тираду Валентин Дрозд и уселся на протянувшуюся вдоль дальней стены лавку.
Экзорцист глубоко вздохнул, успокаивая дыхание; я отступать в глубь камеры не стал и вместо этого харкнул в него очередным сгустком крови. Попал в лицо, но Марк даже не вздрогнул. Он спокойно вытер щеку, зажмурился, и веки его вдруг засветились изнутри, будто внутри черепа разгорелось ослепительно-белое пламя.
А потом экзорцист открыл глаза, и в меня ударила призрачная молния! Она перетряхнула всего с головы до ног, стекла в серебряный браслет и опалила руку столь невыносимой болью, что я едва устоял на ногах.
Но устоял. И даже сумел выдохнуть:
– Хрен тебе, мальчик, а не моя душа…
Экзорцист стиснул кулаки, и раскаленный серебряный браслет дочиста сжег волосы на левом запястье; я вцепился в железные прутья и медленно сполз на колени.
– Ты неудачник, – прохрипел Марку, доведя того до настоящего исступления.
– Сдохни! – рявкнул экзорцист и подался вперед. – Сдохни! Сдохни! Сдохни!
Удар чужой воли едва не оторвал от пола, каждое слово врезалось сгустком столь жгучего пламени, что могло выжечь души дюжине грешников, а я вновь устоял.
– Да сдохни ты уже! – выкрикнул Марк, вплотную придвигаясь к решетке. – Сгинь в Бездну!
– Марк! – запоздало крикнул Валентин Дрозд, но именно запоздало.
Никакой вменяемый надзиратель не приблизится к решетке на расстояние вытянутой руки – уже как-то говорил, да? Марк это правило нарушил, за это и поплатился.
Левая моя кисть легко проскользнула сквозь прутья, онемевшие пальцы мертвой хваткой вцепились в ворот камзола, и обратным рывком я прижал экзорциста к решетке. Прижал – и сразу ударил свободной рукой. Костяшки перебили с хрустом подавшуюся гортань, Марк захлебнулся криком, и в тот же миг Валентин Дрозд отдернул экзорциста от решетки.
Поздно! Марк Бонифаций Тарнье несколько раз судорожно дернулся у него на руках и затих.
Умер.
Но Валентин так не считал.
– Живи! – рявкнул он, выхватывая нож. – Живи, Марк! Живи!
С хирургической точностью Дрозд вскрыл смятую гортань, засунул в разрез пальцы и принялся раздвигать поврежденные хрящи, но очень скоро убедился в бесплотности своих попыток и ожег меня ненавидящим взглядом.
– Тебе конец! – выдохнул и обернулся к бесноватому с арбалетом. – Ну-ка дай сюда! – потянулся он за оружием.
Уродец с зашитыми суровой ниткой глазами и ртом послушно шагнул к усачу и вдруг ударом деревянного приклада вышиб из него дух. После отложил арбалет на лавку, обнажил нож и, оттянув собственное веко, подцепил его острием. Медленно срезал кожу, и меж бескровных обрезков заблестел черный, будто залитый смолой глаз.
Я лишь спросил:
– Не хочешь открыть камеру?
Бесноватый обшарил Валентина и со связкой ключей подступил к решетке. До меня донесся легкий аромат экзотических специй, дух раскаленных на солнце досок, неприятная затхлость пыли и чего-то неживого, совсем и очень давно.
И тишина накатила, тоже мертвая. Тюрьма словно вымерла; впрочем, если Густав не сплоховал, вымерла она самым натуральным образом, а вовсе не «словно».
Тут бесноватый отпер камеру, я оттолкнул его с дороги и бросился к арбалету, только схватил оружие, и в камеру ворвался перепачканный с ног до головы в непонятной грязи Густав Сирлин.
– Даже не спрашивай, как мне удалось протиснуться в эту клятую дыру! – с вызовом прорычал он, обнаружив, что ситуация под контролем.
Я бы непременно спросил, но сейчас было просто не до того.
– Тюрьма под контролем? – задал куда более важный вопрос.
– За исключением третьего этажа, – ответил чернокнижник и потянул меня за собой: – Быстрее!
– Погоди! – одернул я его и напомнил: – У нас пленный!
– Он тебе нужен?
– Разумеется!
– Тогда о нем позаботятся, – пообещал чернокнижник, и бесноватый поволок бесчувственного Валентина в камеру.
Я припустил за Сирлином и уже на бегу шумно выдохнул:
– Что не так с третьим этажом?
– Не знаю, не могу туда пробиться! – ответил Густав и повернул к лестнице. – А это чревато проблемами.
– Проблемами?
– Серьезными проблемами, – подтвердил чернокнижник и поскакал вверх, перепрыгивая через две-три ступеньки зараз.
В дальнем конце коридора показался Хмурый, который тащил на плече тяжеленную кувалду, я окликнул его и рванул вслед за Густавом.
В один миг мы взлетели на третий этаж и сразу уткнулись в массивную дверь, изукрашенную снаружи, как ни удивительно, символом Изначального Света. И никаких замочных скважин, засов был задвинут изнутри.
Что за бесовщина?
– Я не знаю, что там, – предупредил Густав и указал на скопившуюся под дверью колдовскую пыль. – Здесь какая-то защита, внутрь мне не пробиться.
Смотреть на расчерченное сложной гравировкой дверное полотно и в самом деле оказалось неприятно. Словно это не символ Изначального Света, а его вывернутый наизнанку злой близнец. Или того хуже – уродец, воплотивший в себе оба этих начала.
– Выбивай! – приказал я нагнавшему нас Хмурому и отступил на шаг назад.
Хмурый шумно выдохнул, скинул кувалду с плеча и, пользуясь силой инерции, нанес сокрушительный удар. Дверь вздрогнула, приоткрылась на ладонь и со скрипом замерла, блокированная выгнувшимся засовом.
Я пинком распахнул ее, на всякий случай глянул на внутреннюю сторону и без особого удивления обнаружил там еще один символ Изначального Света, только этот был осквернен – вывернут наизнанку и намалеван какой-то бурой краской.
Кровью? И кому подобное похабство в голову пришло?
– Идем! – поторопил меня Густав. Скопившаяся за порогом пыль тончайшими ручейками потекла за чернокнижником, но сразу выскользнула обратно в коридор, будто ее выдуло призрачным сквозняком. Чернокнижник замер на полушаге и обернулся: – Так ничего не чувствую, – пожаловался он.
– Тише, – прошипел я и поудобней перехватил арбалет. – Хмурый, стой!
Голова раскалывалась, в затылке пульсировала острая боль, а перед глазами все плыло, и причиной тому стал вовсе не быстрый подъем на третий этаж.
Нечто витало в воздухе. Нечто, с чем обычному человеку лучше бы не соприкасаться никогда…
И тут в коридор ступила Берта – непохожая на себя, в бесформенном балахоне до пят, сильно располневшая, с округлившимся животом и безвольно обвисшими руками.
Я невольно шагнул навстречу и лишь тогда заметил приникшего к ней сзади высокого господина с неприятным вытянутым лицом и плохо зашитой заячьей губой. Одной рукой он придерживал девушку, другой приставил к ее горлу черную полоску перекованного в скальпель проклятого клинка.
– Вот что сейчас произойдет, – ровным и лишенным всяческих эмоций голосом произнес он. – Мы спокойно отсюда выйдем, и тогда никто, повторяю, никто не пострадает.
– У меня есть встречное предложение, – поднял я арбалет. – Ты отпустишь ее, и вот тогда точно никто не пострадает.
Густав положил ладонь мне на плечо и до боли стиснул пальцы, призывая успокоиться, а закрывавшийся Бертой господин лишь недобро ухмыльнулся.
– Выбор за вами, – объявил он. – Но советую воздержаться от глупостей. Не стоит доставлять лишних неудобств даме в положении.
Выругавшись, я перестал удерживать его на прицеле арбалета и присмотрелся к словно бы опоенной чем-то Берте. Приметил легкое подрагивание ресниц и тогда отступил, освобождая проход. Заодно потянул за собой и Густава.
– Проходи, – разрешил непонятному господину.
Он нахмурился, резонно заподозрив подвох, и скомандовал:
– Дальше!
Я попятился, незнакомец слегка подтолкнул Берту в спину, но она вдруг обмякла и начала оседать на пол. Господин с заячьей губой рывком вздернул девушку на ноги, и тогда я резко прищелкнул пальцами.
– Эй! – крикнул, привлекая его внимание. – Аккуратней!
Похититель вскинулся, циркачка совершенно неуловимым движением выскользнула из захвата, воткнула ему в глаз невесть как очутившийся у нее в руке скальпель и грациозно отступила в сторону.
Незнакомец взвыл и вырвал клинок из окровавленной глазницы, я спокойно шагнул к нему, поднял арбалет и плавно потянул спуск. Щелкнула тетива, болт угодил точно в лоб, и умудрившийся сбежать из «Тихого места» чернокнижник отправился в Бездну с простреленной головой.
– Я уж думала, ты никогда не объявишься! – немедленно укорила меня Берта.
Отбросив на пол разряженное оружие, я обнял девушку, осторожно прижал к себе и тихонько рассмеялся:
– Ну и разнесло тебя, подруга!
– Еще одно слово, и моему ребенку придется расти без отца, – пригрозила та.
Я за подбородок приподнял уткнувшееся мне в грудь лицо и заглянул в бездонные зеленые глазищи:
– И когда ты собиралась мне об этом рассказать?
– Прямо перед тем, как ты психанул и убежал из дома, – огрызнулась девушка.
– Решила завести ребенка? – вздохнул я, нисколько не сомневаясь, что беременность не была случайной. – А почему бы для начала не обсудить это со мной?
– Никто не держит, – отстранилась Берта. – Можешь уходить.
– Не хочу прерывать вас, – произнес Густав Сирлин, вынимая из сведенных судорогой пальцев мертвеца проклятый клинок, – но надо отсюда убираться.
– Погоди! – отмахнулся я и вновь повернулся к подруге: – Где Леопольд? Он здесь? Ты его видела?
– Полагаю, Лео давно в Довласе, – хмыкнула Берта. – Он решил познакомиться со своей настоящей матерью. Не могу его за это винить.
– Так он удрал! – охнул я, и все окончательно стало на свои места. Раз Леопольд исчез, в дочери Густава пропала необходимость, и ее продали пахартцам. Золото – всегда золото.
– Им нужен был ребенок, так? – спросил у Берты.
Берта молча кивнула и, как-то враз обессилев, повисла на мне.
– Марк заходил с душеспасительными беседами, но нужен им был ребенок. И они не собирались дожидаться, пока он родится.
– Все хорошо, – погладил я ее по спине. – Все уже закончилось…
– Себастьян! – возмутился Густав. – Ничего еще не закончилось! Поспешим!
– Боюсь, придется еще немного задержаться, – покачал я головой и спросил: – Ты уже на сносях или время терпит?
– Восьмой месяц, – ответила девушка. – И если бы ты сдержался и не удрал к своей певичке, мне бы не пришлось провести большую часть этого времени взаперти!
– С певичкой покончено. Теперь мы будем вместе. Только ты и я.
– С чего бы это? – удивилась Берта.
– Потом, – ушел я от объяснений, поскольку фраза «только ты, я и сотня матросов» прозвучала бы далеко не столь романтично.
– А Марк? – спросила она вдруг. – Где Марк?
– Он был вынужден нас покинуть, – ответил я, но заметил недоумение в глазах подруги и добавил: – На этот раз навсегда.
– Слава Святым! – с облегчением выдохнула девушка, приникла ко мне и поцеловала.
Я отстранил ее и указал на Сирлина:
– Густав отвезет тебя на корабль, я закончу здесь и приеду вечером.
– На корабль? – опешила Берта.
– Он объяснит по дороге.
– Но…
– Все будет хорошо.
Чернокнижник протянул руку моей беременной подруге.
– Обопритесь на меня, госпожа, – попросил он и повел ее к лестнице. – Нас ожидает карета…
– А тюремщики? – крикнул я ему вслед.
Сирлин обернулся и постучал себя по виску согнутым указательным пальцем:
– Все здесь. Расстояние не имеет значения.
– Моя одежда! – всполошилась вдруг девушка.
– Вы идите, я принесу, – пообещал я и побежал по этажу, заглядывая во все двери подряд. Сначала наткнулся на операционную и какую-то клетушку с узкой кроватью, затем обнаружил кладовку, где на пустых полках лежал одинокий мешок. Расшнуровал его – так и есть, пожитки Берты.
Я вернулся к лестнице, и дождавшийся меня Хмурый спросил:
– Что делать будем?
– Пусть твои люди продолжают наблюдение за округой, – решил я, спустился на первый этаж и уставился на шагавшего навстречу Густава: – Где Берта?!
– В карете, – успокоил меня Сирлин и протянул вынутый из пальцев мертвеца проклятый клинок. – Чуть не забыл…
– Не мне, – отодвинулся я от него. – Где дорожный сундук?
– Где-то здесь. Эдвард за ним вызвался присмотреть.
– Идем найдем его.
– Да что с тобой такое? – зашагал следом чернокнижник, не дождался ответа и тогда задал другой вопрос: – Как тебе это удалось?
– Что именно? – не понял я.
– Как ты уделал экзорциста? – повторил Сирлин. – Ему ведь достаточно было просто сделать вот так, – он прищелкнул пальцами, – чтобы сжечь твою душу.
– Да ерунда, обманул его, вот и все.
– Обманул?
– Ну да. Не стал дожидаться, пока он сожжет мою душу, и сделал это сам. – Я невесело рассмеялся, поймал недоуменный взгляд Густава и пояснил: – Попросил знакомого священника провести ритуал изгнания бесов. Чуть не сдох, зато теперь чист как стеклышко.
– А скверна? – не поверил чернокнижник. – От тебя до сих пор веет скверной, мой скрытный друг! Ты явно что-то недоговариваешь.
Усмехнувшись, я поднял левую руку и продемонстрировал обхвативший запястье браслет черного серебра.
– Братья-экзорцисты следили за мной с помощью этой вот безделицы, – пояснил Густаву. – Металл пропитался Скверной, ты чувствуешь его, а вовсе не меня.
– Оно того стоило? – спросил вдруг чернокнижник. – Сжечь собственную душу, вновь стать обычным человеком. Ты ведь, по сути, убил себя! Убил примерно три четверти Себастьяна Марта!
– Я – это я, – резко отшил я чернокнижника. – И не важно, кем я был раньше.
– Как скажешь, – пожал плечами Густав и вслед за мной прошел в караульное помещение, в зарешеченном закутке которого на каменном полу сидел Валентин Дрозд. При нашем появлении он не произнес ни слова.
А вот Эдвард Рох, который развалился на лавке, закинув ноги на мой дорожный сундук, молчать не стал.
– Купить хотел, – сразу поведал он нам. – И стращал всячески. Забористо так, аж заслушался.
Соседство двух вооруженных бесноватых привычного ко всему лучника нисколько не смущало.
– Здесь оставляй, – разрешил я тогда Густаву.
Сирлин положил проклятый клинок на лавку, забрал у меня вещи Берты и вышел за дверь. Я же встал напротив решетки и усмехнулся:
– Допрыгался?
– Ты не понимаешь, с кем связался! – зло встрепенулся Валентин. – Лучше бы тебе все отыграть назад по-хорошему!
– Пренепременно, – кивнул я, поморщился из-за всколыхнувшейся в голове боли и попросил лучника: – Здесь должно быть помещение для допросов, будь любезен, найди.
– Соседняя дверь, – ухмыльнулся Эдвард. – Зная тебя, заранее осмотрелся.
Я обернулся к бесноватым и приказал:
– Доставьте.
Уродцы со срезанными веками, но по-прежнему наглухо зашитыми ртами, отперли решетку, и Валентин поспешил забиться в угол.
– Большая ошибка, Себастьян! – крикнул он, а потом ему в рот запихнули грязную тряпку, подхватили под руки и выволокли из комнаты.
Эдвард Рох соскочил было с лавки, я остановил его и продемонстрировал охвативший запястье серебряный браслет.
– Мне надо избавиться от этой штуки.
– Если это то, о чем я думаю, – задумчиво пробормотал лучник, – ничем не смогу помочь. Руку ты себе отпилить можешь и без моей помощи.
– Подойди к делу творчески! – потребовал я и указал на превращенный в скальпель проклятый клинок. – Задействуй голову!
– О! – протянул лучник. – Ты уверен?
– Да, бесы тебя задери!
– Прямо сейчас?
– Нет, послезавтра! – вспылил я. – Сейчас, разумеется! Избавь меня от этого клятого обруча!
Эдвард возмущенно фыркнул, но выяснять отношения не стал и взял черный скальпель. Сразу отложил его и пояснил:
– Слишком тонкий.
– Так возьми нетонкий!
– Возьму! Возьму, не надо так кричать.
Лучник распахнул мой дорожный сундук, выложил на лавку коробку с ядами, задумчиво провел пальцами по коробу с проклятыми наконечниками и в нерешительности поднял голову.
– Уверен? – вздохнул он. – Если Тьма дотянется до скверны в твоей душе, ты покойник.
– Моя душа сейчас чище, чем у новорожденного младенца, – объявил я, – а эта пакость прикипела намертво, так что давай, избавь меня от нее!
– Будет больно, – предупредил Эдвард и стянул с изукрашенных татуировками ладоней кожаные перчатки. После неохотно распахнул ящик, вытащил из него первый попавшийся наконечник и поспешно захлопнул крышку.
Его откровенно передернуло, сильные пальцы задрожали – и вот тогда меня проняло; нестерпимо захотелось скомандовать отбой, остановило лишь ясное осознание того, что проявить сейчас малодушие – ровно самому себе петлю на шею накинуть и табуретку оттолкнуть.
– Ты б присел, что ли, – предложил Эдвард.
Я опустился на лавку, и Рох загнал острие проклятого клинка в стык двух щитков серебряного браслета. Меж черным серебром и столь же черным железом проскользнула искра, и в тот же миг меня снесло с лавки, кубарем прокатило через всю комнату и впечатало в дальний угол.
Мы даже испугаться не успели – ни Эдвард, ни я.
Хлоп – и готово.
– Ты живой? – дрожащим голосом поинтересовался лучник и, разжав пальцы, обронил посеревший клинок, в котором не оставалось больше ни единой крупицы Тьмы.
– Вроде бы, – просипел я, пытаясь подняться на ноги. – Местами…
Голова кружилась, колени подгибались, а пол мягко раскачивался, поэтому пришлось опереться о стену, а потом и вовсе повиснуть на Эдварде.
– Такое впечатление, встречный в голову пропустил, – поделился я с ним своими впечатлениями.
Рох недоверчиво хмыкнул.
– Видел один раз, как в человека молния ударила, – сообщил он. – Очень похоже.
Я попытался пригладить вставшие дыбом волосы, но особо в этом не преуспел и тогда принялся один за другим отдирать от обожженной кожи серебряные щитки распавшегося на отдельные части браслета. Выглядело запястье просто жутко, но я лишь облил руку остатками полынной настойки и, тихонько подвывая от жгучей боли, замотал ее чистой тряпицей.
– Хватай сундук и за мной, – скомандовал Эдварду и вышел в коридор.
– Благодарностей от тебя, так понимаю, можно не ждать? – укоризненно заметил лучник.
– Лучшая благодарность ждет тебя в банкирском доме «Стерлих и Грац», – парировал я. – Или тебе просто руку поджать?
Рох фыркнул:
– Предпочту золото.
– Я так и думал.
– Золото не самоцель!
– Ну, разумеется!
– Именно! И знаешь что? Я рассчитываю потратить свои денежки на благие дела, а если нас прихватят на горячем, с этим возникнут проблемы. Так что давай-ка убираться отсюда, пока не поздно.
– На благие дела? Выкупишь из рабства пару язычниц и осчастливишь их?
– Себастьян!
– Не беспокойся, в случае чего нас предупредят, и мы сбежим через катакомбы, – успокоил я его и спросил у спешившего по коридору Хмурого: – Предупредят ведь?
– Предупредят, – подтвердил головорез и сунул мне какой-то мешок. – Твои вещи.
– Да все равно! На кой ляд нам тут задерживаться? – вновь воззвал к моему благоразумию Эдвард, и вновь безрезультатно.
– Во-первых, – обернулся я к нему, – сегодня о тюрьме никто не вспомнит…
– А во-вторых? – скептически хмыкнул Рох, давая понять, что первый мой аргумент его нисколько не впечатлил.
– А во-вторых, у нас еще здесь дела, – сообщил я и прошел в комнату для допросов, где нас дожидался притянутый прочными кожаными ремнями к пыточному креслу Валентин Дрозд, полностью обнаженный и с по-прежнему заткнутым грязной тряпкой ртом.
– Предлагаю, перерезать ему глотку и свалить отсюда, – продолжил наставать на своем Эдвард Рох.
– Поддерживаю, – согласился с ним Хмурый.
Дрозд отчаянно задергал головой, но кляп был заткнут на совесть, и ему не удалось выдавить из себя ни единого слова.
– Успокойся, Валентин, – попросил я его. – Никто не собирается тебя убивать, – и после недолгой паузы добавил, – прямо сейчас. Спокойствие, друг мой. Спокойствие! Ты ведь профессионал! Знаешь, как делаются дела! Ты должен принимать поражения, не теряя собственного достоинства.
– М-м-мы…
– Очень содержательный ответ! – хихикнул Эдвард, натягивая перчатки.
– Только бы не задохнулся, – поддакнул Хмурый.
– И в самом деле – успокойся, а то, не ровен час, удар хватит. – Больше всего на свете хотелось распотрошить Валентина тупым ржавым ножом, но поддаваться эмоциям было никак нельзя. – Ты еще получишь возможность раскрыть душу, и уверен – тебя для этого даже пытать не придется. А для начала давай я изложу, как эта история видится со стороны, а ты дополнишь пробелы. Согласен?
Валентин перестал мычать и затих, никак больше своих эмоций не выражая.
– Согласен или растопить очаг?
Дрозд кивнул.
– Отлично! – Я прошелся по пыточной и встал за спиной пленника: – Эта история началась тринадцать лет назад, когда ты сдал нашу труппу драгарнской военной разведке. Зачем ты это сделал, кстати? Неужели из-за денег? Как банально! Впрочем, ты всегда считал себя самым недооцененным. Так?
Новый кивок.
– Гуго живым не дался, а Марку вы промыли мозги, благо он был чрезвычайно зол на меня и бросившую его Берту. Классический случай вербовки, ничего интересного. И все бы ничего, и до сих пор бы ты катался как сыр в масле, да только не от большого ума связался не с честными шпиками, а с чернокнижниками. А этой братии в Драгарне лихо пришлось, так? Сам, поди, едва на костер не угодил?
Я прервался, хлебнул воды из поданной Хмурым кружки и продолжил:
– И раз пошла такая пьянка, вы перебрались в Стильг. Некогда связанные с драгарнской армейской разведкой вельможи приняли вас с распростертыми объятиями, но вот незадача – потребовали доказать полезность, так? И кто-то из вас уверен, это был Марк, ну да ты в любом случае будешь все валить на него, – вспомнил историю об Осквернителе. Кто вам проболтался о дочери Густава, не знаю, а вот о Леопольде и Берте, уверен, рассказал кто-то из ордена Изгоняющих. Так?
Валентин кивнул.
– Отец Вильям? – навскидку предположил я.
И снова кивок.
– Но удача вновь повернулась спиной: Леопольд удрал из Акраи, прежде чем его похитили, и Луиза стала не нужна. С паршивой овцы хоть шерсти клок, и вы продали ее пахартцам. Тем более что Берта… – я поморщился, – как раз в это время Берта решила обзавестись собственным ребенком и понесла от меня. Она была мечена Тьмой, в моей душе хватало скверны, и хоть думаю, что смысла в этой затее не наберется и на ломаный грош, вы решили втюхать покровителям второсортный товар. Кто рассказал о беременности Берты, Ада?
Дрозд вновь подтвердил это предположение кивком и выразительно скосил глаза к переносице.
– Нет, пока не время избавлять тебя от кляпа. Придется еще немного потерпеть мой голос. – Я вновь глотнул воды и прочистил горло. – Знахарка не могла не знать о беременности соседки, а вышел на нее ты через сослуживца. Впрочем, неважно, оба они уже мертвы. Как мертвы все, кого ты перекупил. Кстати, вербовка Дега была большой глупостью. Этот жадный сукин сын ждал прибытия опиума и потому саботировал все твои попытки отправить меня в Бездну. От Марка тоже пользы было немного – он, напротив, жаждал моей смерти, но порывался сделать это собственноручно.
Валентин глубоко вздохнул, явно пытаясь растянуть ремни и высвободиться, пришлось легонько похлопать его по макушке.
– Не глупи, и мне не придется тебя калечить.
Усач обмяк; я оперся на высокую спинку стула и перевел дух.
– Похищение проклятых наконечников – ваших рук дело? – предположил после, и впервые за все время Валентин Дрозд энергично замотал головой из стороны в сторону, не соглашаясь с услышанным.
– В самом деле? Был уверен. Но, как бы то ни было, поскольку некий магистр медицины до срока отправился в Бездну, вам пришлось искать нового живодера. Кто-то должен был извлечь плод и удостовериться в его пригодности, поэтому вы организовали побег из «Тихого места» чернокнижнику с заячьей губой. Да не тряси ты башкой, это же элементарная логика!
Валентин угомонился; я посмотрел-посмотрел на него и решил закругляться.
– Кто? – прошептал пленнику на ухо. – Кто вас нанял? Уверен, что знаю, но пока это лишь догадки. Скажи мне, Валентин. Скажи сам.
Хмурый выдернул изо рта пленника кляп, и усач долго отплевывался и разминал занемевшую челюсть, прежде чем заговорить. Даже пришлось его поторопить.
– Не тяни время!
Тогда Дрозд шумно выдохнул и спросил:
– Себастьян, ну какой мне прок с тобой разговаривать?
Хмурый взялся за щипцы, я жестом велел ему обождать и улыбнулся:
– Полагаю, Валентин, быстрая легкая смерть тебя не прельщает?
– Нисколько, – подтвердил усач.
– Тогда обоснуй, какой мне прок оставлять тебя в живых. Потому как, если ты начнешь запираться из одной лишь врожденной вредности… Ну, ты же помнишь, как мы поступали с подобными упрямцами…
Валентин откашлялся и повернул голову, пытаясь поймать мой взгляд, не сумел и раздраженно мотнул головой.
– Мое предложение такое, – прохрипел он. – Ты отдаешь Берту и отпускаешь меня, а сам бежишь из Стильга и никогда не возвращаешься обратно.
Хмурый выразительно раскрыл и с лязгом захлопнул зловещего вида щипцы, а Эдвард в удивлении выгнул бровь и пригладил русую бородку.
– Может, тебя еще в зад поцеловать? – хмыкнул он.
– Принеси головню, – попросил Хмурый лучника, – поиграем в игру «отрывай и прижигай».
– Дешевый…
– Хватит! – остановил я излишне говорливого усача хлопком ладони по затылку. – У тебя есть что сказать – так говори, пока с твоим организмом не случилось никаких необратимых изменений.
– Я все сказал!
– Ты сказал, что я должен сделать, но не сказал почему.
– Герцог Арно, – произнес Валентин, как будто одно лишь только это имя объясняло решительно все.
И оно действительно многое объясняло. Многое, но не все.
– Друг мой! – ласково потрепал я усача по щеке. – Участие герцога в этом деле вряд ли можно счесть неожиданным поворотом. Учитывая, что мы сейчас находимся в казематах Пурпурной палаты, я бы очень удивился, окажись это не так.
– Не глупи! – хрипло выдохнул Дрозд. – Герцог не тот человек, с которым можно играть!
– Это аргумент! – кивнул я и обратился к своим подручным: – Никто ведь не хочет, чтобы на нас объявил охоту второй человек в очереди на королевский трон?
– Плевать! – усмехнулся Хмурый, который числился в розыске как враг Короны уже без малого десять лет.
– Глупцы! – дал выход своему раздражению Валентин Дрозд. – Вы можете сколько угодно бегать от пузатых стражников, но когда за вас возьмутся всерьез, вас из-под земли, со дна морского достанут! Герцог не прощает обид, он уничтожит всех посвященных в эту тайну!
– Воистину так! – согласился я с последним утверждением усача и спросил: – Но зачем его светлости было связываться с чернокнижниками, Валентин? Вот скажи, зачем?
– Разговорить меня решил?
– Не для протокола.
Дрозд немного поколебался, но все же запираться не стал и поделился своими догадками на этот счет.
– У герцога есть все, кроме уверенности в завтрашнем дне, – сообщил он. – Его папенька, кронпринц Иоанн, интересуется лишь смазливыми дамочками и охотой, да и сам герцог Арно в пору беспутной молодости заслужил среди придворных репутацию недалекого вертопраха. В отличие от принца Августина, эта ветвь семьи не пользуется поддержкой армии, а лояльные дворяне лояльны им только до тех пор, пока уверены, что после коронации Иоанна Второго получат возможность безнаказанно набивать собственную мошну! – Валентин замолчал и попросил промочить горло.
Я велел Эдварду напоить его и добавил:
– К тому же дочь кронпринца замужем за отпрыском герцога Мора, и это тоже добавляет интриги.
– Так и есть, – подтвердил усач. – Со старшей сестрой у герцога Арно отношения не самые лучшие. Именно поэтому он жаждет обрести настоящую власть. Встанете между ним и троном, и он пойдет на все, лишь бы уничтожить вас!
– Но между тем ты рискнул запустить руку в его карман?
– Ты так ничего и не понял, Себастьян! – выкрикнул Дрозд. – Я не собирался его обманывать! Этот ребенок… в нем действительно соединяются Тьма и Скверна! Не возьмусь утверждать, будто он тот самый Осквернитель, но лучше бы тебе избавиться от него. И тогда все разрешится само собой!
– Как скажешь, как скажешь, – покивал я, не став тратить время на бессмысленные препирательства. – Значит, ты должен был доставить герцогу ребенка?
– Только его кровь. Крови будет достаточно.
– Уже проще. – Я задумчиво глянул в потолок и уточнил: – Какие сроки?
– С чего мне с тобой откровенничать? – скривился Валентин.
– С того, что ты везучий сукин сын, а я не собираюсь всю оставшуюся жизнь бегать от шпиков нашего будущего монарха.
– Что ты предлагаешь? – настороженно спросил Дрозд, резонно заподозрив в моем предложении некий подвох.
Я пожал плечами и предупредил:
– Ребенка я тебе не отдам. И лучше тебе не испытывать мое терпение, настаивая на этом.
Валентин нахмурился.
– Тогда мы либо возвращаемся к тому, с чего начали, либо…
– Либо ты введешь своего хозяина в заблуждение, возьмешь деньги и исчезнешь.
– Собираешься его отпустить? – с недоумением спросил Хмурый. – Он нас сразу сдаст!
– И что же наш друг скажет герцогу? Что он завалил все дело и пришел с пустыми руками? Ах, этот нехороший Себастьян Март, он обвел меня вокруг пальца! – Я склонился к уху Валентина и спросил: – Ты ведь не сотворишь подобной глупости, ведь нет?
– Дай мне хоть что-нибудь! – попросил Дрозд, окрыленный надеждой выбраться отсюда живым. – Хоть что-нибудь, что устроит герцога!
– Герцог хочет кровь? Он ее получит.
– Кровь, в которой будут и Тьма, и Скверна! – поправил меня Валентин. – Это проверят!
– Кто?
– Отец Вильям.
– Сможешь с ним договориться?
Дрозд какое-то время размышлял над ответом, но врать не решился и с тяжелым вздохом сознался:
– Без вариантов. Он фанатик.
– Хорошо его знаешь?
– Встречался раз или два, он Марка привечал, со мной дел не вел.
– Допустим, в крови будут и Тьма, и Скверна, – задумался я, – но это будет кровь двух разных людей. Разумеется, она не окажет на герцога никакого сверхъестественного воздействия, но когда это еще выяснится! К тому же, Валентин, это ведь была идея Марка и отца Вильяма? Не ты ведь гарантировал его светлости результат?
– Не я.
– Тогда какие могут быть претензии лично к тебе? Не сработало и не сработало, дело житейское. Так?
– Так, – кивнул Дрозд.
– Ты сделаешь это? Это в твоих собственных интересах.
– Хорошо, хорошо! Я сделаю это!
Услышав согласие, я с облегчением перевел дух и попросил Хмурого избавиться от тела Марка.
– Пусть его ищут долго и безрезультатно.
– Скормим свиньям, – решил головорез.
– Отличная мысль, – поддержал я эту идею и вновь обратился к побледневшему как полотно Валентину: – Когда ты должен доставить кровь его светлости?
– Сегодня, не позднее полуночи, – ответил усач.
– Если будешь без Марка, это кого-нибудь насторожит?
– Нет, Марк всегда держался в тени.
– Куда надо принести кровь?
– Зачем тебе это?
– Кровь придется смешивать так, чтобы Тьма не успела выжечь Скверну, – пояснил я.
– Я сам могу ее смешать, – предложил Дрозд.
– Валентин, пойми правильно, но твоя манера вести дела не выдерживает никакой критики. И меня не вдохновляет перспектива угодить на дыбу только лишь из-за того, что ты сделаешь все на пять минут раньше срока. Так где вы встречаетесь?
– Во дворце, – нехотя сообщил Валентин. – В резиденции его светлости.
– На закрытой территории?
– Да.
– Как ты туда попадешь? У тебя есть пропуск?
– Есть, но пропуск понадобится только для перемещения по дворцовой округе и на главных воротах. Шпики Пурпурной палаты знают меня в лицо, никаких пропусков, никаких паролей. Они пропустят только меня, и никого другого.
– Кровь будет проверять отец Вильям?
– Да.
– Другие экзорцисты там будут?
– Нет, только он один.
– А на проходной?
– Нет.
– Кто передаст кровь герцогу: отец Вильям или ты?
– Вильям лишь проверит наличие Тьмы и Скверны, его светлость примет меня лично. – И с некоторой долей самодовольства Валентин добавил: – Таков уговор, я веду дела только с герцогом, а он только со мной. Ты не сможешь передать кровь с нарочным, без меня тебе не обойтись.
– Значит, ты в деле. – Я отлип от спинки пыточного сиденья, вытащил из своего дорожного мешка пустую бутыль из-под полынной настойки и попросил Хмурого: – Отправляйся в порт, попроси Сирлина наполнить своей кровью до половины. Передай, что в случае отказа я попрошу его об этом лично, и тогда дело таким объемом точно не ограничится.
Но головорез не стал выполнять приказ и даже выразил свои сомнения вслух.
– Ты и в самом деле решил довериться этой сухопутной крысе? – кивнул он на Валентина.
Ничего не ответив, я выдернул свой дорожный сундук из-под ног вальяжно развалившегося на лавке Эдварда, откинул крышку и принялся копаться в шкатулке с ядами старой ведьмы.
Первым под руку попался пузырек с настоем рубинового оттенка, его убрал в карман, а вот знакомую бутылочку с прозрачной жидкостью зажал в кулаке и вместе с ней вернулся к обеспокоенному затянувшимся молчанием Валентину.
– Не волнуйся, мы все в одной лодке, – заявил я, потом встал за спиной усача и склонился к его уху. – Ведь так, Валентин?
– Так, – подтвердил Дрозд, – хоть мне и придется распрощаться с мечтой стать маркизом и главой дворцовой Охранки, но жизнь дороже. Лучше синица в кула…
Не дослушав, я стиснул пальцами нижнюю челюсть Валентина и влил бесцветное содержимое зажатой в руке бутылочки в его распахнутый рот. Усач выпучил глаза и замотал головой, но резкий удар под дых заставил его проглотить отраву.
Пусть не всю, но хватит и этого.
– Что ты сделал?! – взвыл он, продолжая яростно отплевываться. – Что это было?!
– Яд, – коротко объяснил я и, потеряв интерес к пленнику, поторопил Хмурого: – Возвращайся как можно скорее. И раздобудь где-нибудь золотую фиксу.
– Вы будете здесь?
– Да, придется задержаться.
Головорез вышел, а Валентин судорожно сглотнул и спросил:
– Решил посадить меня на короткий поводок? Если не стану плясать под твою дудку, не дашь противоядия?
Я задумчиво поглядел на него и качнул головой:
– На самом деле нет. Через пару минут зелье вызовет паралич, и следующие несколько часов станут последними в твоей жизни.
– Но зачем?!
– Око за око? – с вопросительной интонацией произнес я, обращаясь непонятно к кому, и сам себе ответил: – Нет, Валентин, все намного прозаичней. Я прагматик, знаешь ли.
– Без меня тебе не подобраться к герцогу! – прошептал Дрозд немеющими губами. – Он все выяснит… тебя найдут… всех вас…
Я невесело рассмеялся и повернулся к Эдварду Роху, озадаченному происходящим ничуть не меньше усача.
– Вы же с ним договорились, нет? – перехватив мой взгляд, не стал скрывать тот своего недоумения.
– Скорее нет, чем да, – ответил я и спросил: – Надеюсь, ты набил руку на Клаасе?
– О! – в немом изумлении уставился на меня лучник. – Ты предлагаешь…
– Мне нужно его лицо. Его живое лицо.
Эдвард взволнованно соскочил с лавки, забегал из угла в угол и начал сыпать кучей подробностей. Потом сообразил, что мне это ни о чем не говорит, и перешел на более понятный язык.
– Понадобится бочонок объемом в полведра и один из клинков. Лучше тот, что перекован в скальпель, им работать сподручней. – После лучник с подозрением покосился на замершего в полной неподвижности Валентина и уточнил: – Он ведь не станет дергаться?
– Не станет. Будешь… оперировать его прямо здесь или придется переложить на лавку?
Эдвард отогнул голову усача назад, оглядел его со всех сторон и решил:
– Здесь. Так я возьму клинок?
– Бери.
– А бочонок?
Я выглянул в коридор, велел стоявшему там бесноватому отыскать какую-нибудь подходящую посудину и вновь вернулся к лучнику.
– Ты ведь не напортачишь, Эд?
– С твоим помощником у меня все бы получилось, – поежился Рох, – не хватило только подходящего инструмента. Да и нервничал тот чрезвычайно, дергался. А сейчас другое дело!
– Мне нужно это лицо! – повторил я и провел пальцем по шее усача, отмечая оставленный захлестнувшей ее веревочной петлей шрам. – Снимать начни отсюда.
– Как скажешь. Но эта ссадина…
Я осмотрел кровоподтек, оставленный прикладом арбалета, и поморщился:
– Сделай с ним что-нибудь…
– Попробую. – Эдвард оттеснил меня от пыточного кресла и принялся наносить на кожу Валентина какие-то непонятные метки. Я мешать ему не стал и отошел к сваленным в угол вещам пленника.
Совесть не мучила. Совсем. Будто велел не с человека лицо снять, а с охотничьего трофея шкуру содрать. А как иначе? Валентин сам выбрал свою судьбу. Предательство никому не сходит с рук, не стоило ему об этом забывать.
Раздевшись до исподнего, я с трудом втиснулся в одежду Дрозда и раздраженно выругался. Штаны оказались коротки, запястья далеко высовывались из рукавов, а камзол жал в плечах и трещал по швам. Ботинки и вовсе не подошли, они неимоверно давили, и нормально передвигаться в них не было никакой возможности. Тогда я поднялся в комнату Марка и отыскал среди его пожитков сапоги по размеру и подходящие перчатки. Заодно и облачение брата-экзорциста прихватил.
Кожаное одеяние, шляпу и полумаску убрал в саквояж, потом обулся, оглядел себя и печально вздохнул. Пусть голенища сапог и прикрыли слишком короткие штанины, смотрелся я пугало пугалом, и надеяться оставалось лишь на длинный плащ да покровителя всех жуликов и воров – ночную темноту.
Тогда я решил взглянуть, как обстоят дела у Эдварда, и заглянул к нему, но неожиданно взбунтовался желудок. Вроде не брезгливый, да только от омерзительного сочетания тьмы, трепетавшей вокруг проклятого клинка, и сочившейся из многочисленных разрезов крови, враз скрутило нутро.
– Выйди, – потребовал занятый делом лучник.
Я мешать ему не стал и вынес табурет в коридор, там уселся на него и откинулся спиной на холодную стену.
Болело все. Абсолютно все. Даже не мог сказать, будто рассаженный затылок и обожженное запястье особенно на общем фоне выделялись. И если раньше я одним лишь усилием воли мог избавиться от неприятных ощущений, а за четверть часа и вовсе залечил бы все ссадины и порезы, то сейчас ничего не оставалось кроме как стиснуть зубы и терпеть.
Придется привыкать к бытию обычного человека.
Вновь становиться самим собой.

Хмурый вернулся только в четверть одиннадцатого. Он передал мне бутылочку с кровью и уверил:
– Его, без обмана. Сам присутствовал.
Впрочем, легкие эманации Тьмы ощущались вполне отчетливо, никаких иных подтверждений мне не требовалось, я лишь спросил:
– Сильно ругался?
– Будь брань булыжниками, корабль бы под воду ушел, – усмехнулся головорез, заглянул к Эдварду, но сразу отодвинулся от двери и брезгливо поморщился. – Это действительно необходимо? – удивился он.
– Необходимо, а как иначе? – пожал я плечами и в свою очередь поинтересовался: – Как в округе?
– Все спокойно, – сообщил Хмурый и протянул какую-то коробочку. – Вот еще.
– Хоть с этим везет, – вздохнул я и нацепил поверх зуба фиксу. Сразу снял ее и передал подручному найденный в одежде Валентина пропуск во дворец. – Доставь на место Ловкача, потом меня подстрахуешь.
– Сделаю.
– Себастьян, заходи! – крикнул тут лучник и продемонстрировал натянутое на руки лицо Валентина. Не только лицо, но и аккуратно рассеченную кожу шеи и скальп.
– Чтоб тебя! – выругался Хмурый, глянув на пленника, голова которого представляла собой нечто совершенно непотребное.
– Правда, как живой? – заулыбался Эдвард, зародив серьезные сомнения в собственной адекватности.
Впрочем, он всего лишь исполнитель. Идея была моя.
Ну и кто я после этого?
Нормальный человек? Ну-ну…
И, поскольку Рох ждал совсем иной реакции, я заставил себя растянуть губы в некое подобие улыбки и похвалить его работу:
– Поразительно! Просто поразительно!
Куда уж поразительней, бесы меня задери…
– Держи! – И Эдвард вдруг сунул мне лицо, мягкое и теплое.
Живое.
Пока я пытался разобраться в ощущениях, а заодно справиться с рвотным позывом, лучник вернулся к пленнику, поставил тому на колени бочонок и одним уверенным движением скальпеля вскрыл горло.
Кровь потекла едва-едва. Ленивыми вялыми толчками она начала выплескиваться в подставленную посудину, и я спросил:
– Это еще зачем?
– Ну… – замялся Рох, – это все непросто…
– Так объясни!
– Я не знаю, как уберечь кожу от пересыхания! – ответил лучник. – К тому же тьма понемногу рассеивается, и, по моим прикидкам, лицо не продержится в таком состоянии и часа.
– Можно с этим что-то сделать?
– А я чем, по-твоему, занимаюсь? – Эдвард оценивающе глянул в бочонок, потом кинул в довольно булькнувшую кровь отработанный проклятый клинок, забрал у меня лицо и опустил его следом. – Перед тем как надевать, сполосни.
– Надолго его хватит?
– До рассвета должно протянуть.
Я с трудом вместил бочонок в кожаный саквояж, туда же сунул бутылочку с кровью Густава Сирлина и накинул на плечи доставшийся по наследству от Валентина плащ.
– Приберись здесь! – попросил лучника.
– Густав сказал, бесноватые сами хвосты зачистят, – сообщил тогда Хмурый.
– Вот и отлично, – обрадовался я и направился было в подвал, но головорез немедленно меня остановил.
– Можно через черный ход выйти, – напомнил он. – А то изгваздаешься.
– Отличная идея!

3

Несмотря на поздний вечер, народные гуляния в городе и не думали затихать. Дым на площадях стоял коромыслом, гремела музыка, бесплатные пиво и вино текли рекой, а стражники закрывали глаза на пьяные выходки веселившихся горожан.
Когда лодка причалила к берегу под мостом Святого Вацлава, я перебрался на лестницу, поднялся на набережную и быстро затерялся в толпе, благо никто не шарахался от меня, не стремился инстинктивно отступить и освободить дорогу.
Меня попросту не замечали!
Приходилось как в старые добрые времена скользить меж людей, протискиваться, приноравливаться к чужим движениям.
Я стал невидимкой. Одним из гуляк, неприметным человечком – и отчасти мне это даже нравилось. Снова стать обычным, ничем не примечательным обывателем, так ли это плохо?
Впрочем, невидимкой я был лишь в толпе, а стоило свернуть к дворцовой округе – и наперерез немедленно выдвинулся конный патрульный.
Тогда я спокойно переложил увесистый саквояж в левую руку и достал из внутреннего кармана прямоугольник плотной бумаги. Гвардеец наклонился, прямо из седла выдернул пропуск, бегло ознакомился с его содержимым и поворотил своего гнедого коня.
– Следуйте за мной, – коротко распорядился он и поскакал к сослуживцам.
Усатый капрал изучил пропуск куда внимательней, после с недоумением оглядел мой нелепый наряд, но чинить препятствий не стал и, сделав на выданной болезным вербовщиком бумаге непонятную отметку, велел пропустить через пост.
Я отправился дальше, но беспрепятственно дошел только до следующего перекрестка, а там от меня вновь потребовали предъявить документы. В итоге, пока добрался до «Хромого циркача», пропуск превратился в замусоленную бумажку, всю вышарканную и помятую: всякий раз его внимательно изучали, сверялись с какими-то списками и только после этого разрешали продолжить путь.
Дворцовая округа словно вымерла, на глаза попадались лишь служивые. На виду стояли гвардейцы в парадных мундирах, в подворотнях расположились лейб-егеря, на крышах время от времени мелькали фигуры стрелков, а на одной из площадей и вовсе ровными шеренгами выстроились пехотинцы в полной боевой выкладке.
Все мои инстинкты кричали о том, что так не бывает и быть не должно.
К чему такие меры предосторожности? Зачем в центр нагнали столько войск?
Ожидаются беспорядки? Но по какому поводу? Раскрыт заговор или намечаются превентивные чистки?
В любом случае, все это не просто дурно пахло – все это просто-напросто смердело.
И, когда спустился в подвальчик «Хромого циркача», ощущение всеобъемлющей неправильности только усилилось. Незанятым в кабаке оставался один-единственный стол у самого входа, за остальными расположились сплошь крепкие парни в неброской одежде. Они лениво цедили жиденькое пиво и поглядывали на размеренно тикавшие ходики; не было слышно ни пьяных разговоров, ни здравиц во имя его величества.
Сразу видно – не гуляки с улицы забрели, а люди подневольные команды дожидаются. Шпиков согнали или эти мутные ребята еще до того, как гвардейцы район оцепили, успели здесь собраться? И сколько тогда окрестных заведений подобной публикой забито?
Вопрос.
Очередной вопрос.
Как бы то ни было, я заказал две кружки пива и спокойно уселся за свободный стол. Вытащил часы, откинул крышку – четверть двенадцатого – и демонстративно выложил их перед собой.
Но при всей внешней невозмутимости внутри все так и клокотало. Догадки и опасения кружились в едином хороводе, смешивались с раздражением и заполняли голову столь гремучей смесью, что сидеть без движения было уже просто невмоготу.
Не выдержав, я велел разносчице принести вина, выпил и, пусть вкус и оставил желать лучшего, блаженно прикрыл глаза.
Вот они – маленькие радости жизни. Пустяк, а на душе полегчало. Уж и не припомнить, сколько раз с таким дешевым пойлом время в ожидании связного коротал; глотнул – и будто в прошлое вернулся.
По крайней мере сразу успокоился и собрался. Когда кругом враги, выказывать беспокойство категорически не рекомендуется.
Ну я и не стал, и болезный господин застал меня невозмутимо переливавшим из бутылки в кружку остатки вина. Вербовщик озабоченно глянул на нее и медленно опустился на лавку.
– Надеюсь, первая? – уточнил он.
– И последняя, – подтвердил я. – Перстень принесли?
– Разумеется. – Болезный господин передвинул через стол холщовый сверток и предупредил: – Вы должны быть во дворце ровно в полночь, не позже.
– Не вопрос, но не пора ли ввести меня в курс дела? Озвучьте уже, кого придется убрать.
Вербовщик досадливо поджал губы, бездумно погладил свисавший с шеи бархатный мешочек и покачал головой:
– Никого убирать не придется. – Он раздраженно поморщился и заявил: – Более того, очень вас прошу обойтись без смертоубийств!
– Постараюсь, – пообещал я, но спокойней от выставленного условия нисколько не стало, скорее наоборот. И даже тяжесть вернувшегося на палец перстня официала ордена Изгоняющих не сумела развеять накатившее вдруг беспокойство.
Я стянул кольцо, убрал его в карман и выжидающе уставился на собеседника, ожидая продолжения.
Что происходит?! Что такое происходит, если кому-то понадобились мои услуги не в качестве убийцы?!
Вербовщик продолжал молчать, пришлось спросить напрямую:
– Что вы от меня хотите?
– Один беспутный человек должен покаяться, – вздохнул болезный господин и разжал стиснувшую бархатный мешочек ладонь, – но покаяться не готов. Надобно его к этому нелегкому решению подтолкнуть.
– Каким образом?
– Нечистый в душе не оставит ему никакого иного выбора.
Я просто опешил.
– Вы предлагаете поделиться с ним одним из моих бесов?! – сдавленно прошептал я, немного придя в себя.
– Это ведь возможно? – уточнил вербовщик, явно зная ответ наперед.
– Как недавно сказал один мой ныне уже покойный знакомый, в этом мире нет ничего невозможного.
– Так да или нет?
Да или нет?! Разве можно ставить вопрос ребром?
Вчера – да, сегодня – нет. Как-то так.
Вчера я располагал дюжиной нечистых, а сегодня моя душа чиста и пуста, в ней больше нет ни единого беса, да и скверны за сегодняшний день успело накопиться не так уж и много.
Но собеседнику об этом говорить не стал.
Подобное известие его, несомненно, опечалит, а это, в свою очередь, существенно осложнит мне жизнь. Возможно, даже прервет ее прямо здесь и сейчас.
Поэтому я лишь озадаченно потер нестерпимо нывший затылок и, желая уйти от однозначных формулировок, произнес:
– Мне приходилось делать нечто подобное, но с обычными людьми – никогда.
Болезный господин остро глянул в ответ и спросил:
– Это станет проблемой?
– Станет, если придется иметь дело с праведником.
– Тогда нет причин для беспокойства, – тихонько рассмеялся вербовщик и передвинул сложенный вчетверо листок. – Это инструкция.
– Погодите! – Я прихлопнул бумагу ладонью к столу и спросил: – Вы хоть понимаете, какую непростую задачу ставите? Мне придется провозиться несколько часов, а предварительно как-то вашего грешника обездвижить!
– Время у вас до утра, – пожал плечами болезный господин и загадочно улыбнулся: – А что касается обездвиживания, жертва прекрасно справится с этим сама.
– Выпивка? – догадался я.
– И опиум.
– Что ж, это упрощает дело.
– Но возможно, он будет не один.
– Охрана?
– Женщина.
Поскольку браться за навязываемую работенку я в любом случае не собирался, то лишь презрительно хмыкнул:
– Справлюсь.
– Нисколько в этом не сомневаюсь, но прошу обойтись без ненужных убийств, – уже без тени веселья произнес вербовщик и указал на лежавший передо мной листок: – А теперь, будьте так добры, ознакомьтесь с инструкцией.
Я развернул бумагу и недоуменно уставился на план какого-то здания, сплошь испещренный странными значками, цветными линиями и крестиками.
– И как это понимать?
– Зеленая линия – это ваш путь, – пояснил болезный господин. – Красные – маршруты патрулирования, крестики – стационарные посты. Цифры обозначают лестницы и нужные этажи; цифры в квадратах – двери и окна. Нужный вам дом расположен напротив канцелярии тюремного департамента. Знаете, где это?
– Знаю, – подтвердил я, понемногу разбираясь в рисунке. – Захожу со двора, поднимаюсь на второй этаж, иду до упора по коридору, поворачиваю и поднимаюсь на третий. Там через зал, два поворота, спуститься на первый этаж, разминуться с охранниками, и снова подъем. Четвертая дверь – это черный ход.
Вербовщик на миг задумался, припоминая собственные инструкции, потом кивнул:
– Так и есть. Главное, ничего не перепутайте. – И он выложил на стол набор отмычек. – Номера соответствуют номерам дверей.
Я спрятал ключи и предупредил:
– С ходу все не запомню, возможно, придется свериться на месте.
– Оставляйте, – легкомысленно разрешил болезный господин.
– А имя жертвы?
– Оно вам не понадобится.
– В самом деле?
– В комнате будут мужчина и женщина. Ваша цель – мужчина. Имена ни к чему; для вашего же спокойствия лучше обойтись без них.
– Меньше знаешь, крепче спишь, – кивнул я и напомнил: – Что с помилованием?
– За помилованием возвращайтесь, как сделаете работу. Заодно и браслет снимем. – Тут вербовщик цепко глянул на мое замотанное тряпкой запястье и спросил: – Что у вас с рукой?
– Одежка не по размеру, – спокойно пояснил я, – вот и пришлось замотать, чтобы лишнего внимание не привлекать. – И усмехнулся: – И даже не спрашивайте, почему так вырядился. Поверьте, вам не хочется этого знать.
Болезный господин с расспросами приставать не стал, вместо этого он достал карманные часы, откинул крышку и заявил:
– Пора выходить.
Я передвинул на его сторону нетронутую кружку пива, сам в пару глотков допил вино и вытащил из-под лавки саквояж.
– Надеюсь, ваш друг из Охранки проведет вас во дворец? – спросил вдруг вербовщик.
– За ним должок, – пожал я плечами и отправился на выход.
Уже на узенькой лесенке столкнулся с каким-то пьянчужкой, раздраженно двинул его плечом, и он кубарем скатился вниз. Послышался грохот и звон посуды, едва не сбитый с ног болезный господин брезгливо отпихнул от себя выпивоху, и дюжие парни немедленно взяли того в оборот.
Не дожидаясь, чем разрешится ситуация, я спокойно поднялся на улицу, дошел до угла и спросил у подпиравшего стену Хмурого:
– Рыжего вызвал?
– У ворот ждет, – ответил головорез и отлип от стены, когда двое дюжих парней вышвырнули из «Хромого циркача» давешнего пропойцу.
Впрочем, его вмешательство не понадобилось: от души наподдав бедолаге под зад, громилы спокойно вернулись в кабак, а выпивоха поднялся на ноги и, зажав пальцами разбитый нос, заковылял в нашем направлении.
– Плевая работенка, плевая работенка! – запрокинув голову, раздраженно прогундосил Якоб Ланц. – Чуть дух не вышибли!
– Сделал? – оборвал я его причитания.
– Держи.
Ловкач вложил мне в ладонь серебряный перстень официала ордена Изгоняющих; я нацепил его на палец, подхватил саквояж и направился к служебным воротам дворцового комплекса. Только выступил из ночной темени к фонарям, и навстречу поспешил злой как бес Джек Пратт.
– Ты что творишь, Себастьян? – прошипел он, убедившись, что караульные нас не слышат.
– Мне нужна помощь, Джек.
– Ты, рыжий, совсем из ума выжил? – взъярился господин заместитель главы Охранки.
– Успокойся! – потребовал я. – За тобой должок, не забыл?
Пратт шумно выдохнул, взял себя в руки и спросил:
– Чего ты хочешь?
– Проведи меня через посты.
– Что ты задумал, Себастьян?
– Просто проводи на закрытую территорию, и все.
Джек аж подпрыгнул:
– Совсем сбрендил?!
– Смотри сюда. – Я поднял правую руку и продемонстрировал серебряный перстень. – Я вновь официальное лицо, и в любой другой день и без тебя мог бы попасть во дворец.
– Но не сегодня, – заметил Джек.
– Не сегодня, да. Поэтому проводи меня, и будем в расчете. Да тебе даже делать ничего не придется! На всех постах перстень зарегистрируют должным образом, а ты просто постоишь рядом.
– Зачем тебе это? – буркнул Пратт, прикидывая, не выйдет ли ему моя просьба боком. – К чему такой риск? А если кто-нибудь из караульных тебя опознает?
– В облачении экзорциста меня мать родная не узнает! – тихонько рассмеялся я в ответ. – Джек! Помоги мне, дружище! Тот болезный господин подрядил меня выполнить плевую халтурку, а без твоей помощи внутрь точно не попасть.
И это было действительно так: если слишком рано натянуть лицо Валентина, экзорцисты на воротах, несомненно, сразу учуют Тьму.
Пратт какое-то время обдумывал услышанное, потом уточнил:
– Что тебе пообещали взамен?
– Избавить от браслета, – ответил я, в общем-то нисколько не покривив душой. – Я просто исчезну, Джек, понимаешь? Исчезну!
– Отыскал Берту? – удивился Пратт.
– Отыскал, – подтвердил я, – и теперь меня ничто больше не держит в Акрае. Как только избавлюсь от браслета, сразу уйду на дно и никому больше не доставлю никакого беспокойства. В том числе и тебе.
– Угрожаешь?
– Напоминаю, что долго на дыбе никто запираться не сможет.
– Что тебя подрядили сделать? – поджал губы рыжий пройдоха.
Я тихонько рассмеялся:
– Ты не поверишь, но работа как раз для официала ордена!
– Ты прав – не поверю.
– Мой наниматель желает проверить душу одного человека. Подозреваю, по своему положению тот может избежать любой официальной проверки, а мне закон не писан.
– Что за человек?
– Не знаю, – сознался я, достал полученную от вербовщика инструкцию и ткнул пальцем в план. – Но сейчас он находится в особняке напротив канцелярии главного тюремного департамента.
Джек повернулся к уличному фонарю, внимательно изучил бумагу и недоуменно хмыкнул:
– Ничего не понимаю.
– Что такое?
– Это какая-то контора тюремного ведомства, сейчас там не может находиться никто достаточно важный… – Пратт встрепенулся и озадаченно уставился на меня: – Если только…
– …это не арестант, – закончил я за него и спросил: – Не было никаких резонансных задержаний в последнее время?
– Ничего такого, я бы точно знал, – покачал Джек головой.
Я забрал у него инструкцию и посмотрел через бумагу на ближайший фонарь.
– Ты чего? – удивился Пратт.
– Ерунда, – отмахнулся я, не став говорить о замеченных на просвет водяных знаках, согласно которым лист был из личной канцелярии нынешнего канцлера – принца Августина. – Так ты проведешь меня?
– Себастьян…
– Я спас твою задницу, когда ты влип в историю с проклятыми клинками. Спас! У нас был уговор, и лучше бы тебе его не нарушать!
– Бесы! – выругался Джек. – Хорошо, твоя взяла!
Я махнул рукой, и к нам из ночной темени подкатила карета.
– Не пойдет! – сразу отрезал Пратт. – Проведу только тебя и никого больше.
– Разумеется! – фыркнул я и скомандовал подручным: – Свободны.
Якоб Ланц и Хмурый зашагали прочь, я накинул на себя кожаный плащ экзорциста, нахлобучил на голову широкополую шляпу, затем прикрыл лицо полумаской и, позвякивая колокольцами, забрался на козлы. Там поставил саквояж в ноги, взял поводья и поторопил приятеля:
– Поехали, Джек!
Пратт нехотя устроился рядом и вздохнул:
– Поехали…
Мы подкатили к воротам, там я стянул с пальца свободно болтавшийся на нем перстень и позволил подсветившему себе фонарем экзорцисту переписать выбитый изнутри номер. Караульные сноровисто проверили карету и подняли шлагбаум, позволяя проехать внутрь.
Это было просто. А вот попасть на закрытую территорию дворцового комплекса оказалось куда как сложнее. Джеку даже пришлось спуститься с козел и переговорить с дежурившими на воротах подчиненными, а тамошний экзорцист куда внимательней вглядывался в меня, прежде чем занести в журнал номер перстня.
Возникло даже опасение, что он уловил заполонившую саквояж Тьму, но плотную кожу сумки неспроста усеивали серебряные заклепки, и монах после недолгих колебаний все же вернулся в караульную будку и взялся за перо.
– Пусть проезжают, – только и буркнул он.
Когда Джек уселся рядом, я направил карету в ворота и спросил:
– Теперь куда?
– Прямо и налево.
Подковы звонко клацали по мостовой узеньких улиц дворцового комплекса, откуда-то издалека ленивые порывы ветра доносили отголоски музыки и шума праздничного бала, а кругом – никого, ни единой живой души.
– К фонтану поворачивай, – подсказал Пратт и предупредил: – Все, дальше сам.
– Не проблема.
Действительно – не проблема; экзорцистов на следующем пропускном пункте не будет, и ничто больше не мешает мне воспользоваться физиономией Валентина Дрозда.
Я спрыгнул с козел, избавился от кожаного монашеского одеяния и выставил саквояж на мраморное ограждение фонтана, посреди которого белели изваяния обнаженных купальщиц. Струи воды с тихим шорохом уносились в ночную темень и возвращались оттуда звонкой россыпью брызг, а развешенные вокруг разноцветные фонари превращали обыденную в общем-то картину в завораживающее и отчасти жутковатое зрелище.
– Себастьян! – окликнул вдруг меня Джек. – Позволь еще раз глянуть на твой план.
– А что такое?
– С ним что-то не так, – буркнул Пратт, запалив фонарь в карете. – Дай, говорю!
Решив не тратить времени на пустые препирательства, я отдал приятелю полученную от вербовщика инструкцию и раскрыл саквояж, но, прежде чем успел достать из него бочонок, рыжий пройдоха заковыристо выругался.
Я вернулся к нему и спросил:
– Что такое?
– Что такое?! – вскинулся он. – А сам не знаешь?
– Знал бы, не спрашивал!
– Гляди! – Пратт сунул мне листок и заявил: – Здесь изображено не одно здание, а два! Этот коридор переходит в крытую галерею, через него ты попадешь в соседний особняк!
– И что там? – насторожился я.
– Гостевой дом, – просветил меня Джек. – И знаешь, кто в нем остановился этой ночью?
– Кто? – спросил я, заранее предчувствуя неладное.
– Твоя ненаглядная Инга Лафо! Королевская опера вечером давала представление во дворце, и его светлость кронпринц Иоанн распорядился предоставить приме гостевые апартаменты!
– Он по-прежнему увлечен ей?
– Бесы! – всплеснул руками Пратт. – Ты еще спрашиваешь!
– Занятно, – пробормотал я, пытаясь сложить в единое целое все доступные мне части головоломки.
Джек вновь выругался и ожидаемо заявил:
– Себастьян, я не могу дать тебе пройти. Ты не должен приближаться к наследнику престола ни при каких обстоятельствах.
– Ну, разумеется! – фыркнул я. – Думаешь, я подписался бы на эту работенку, знай заранее, что речь идет о кронпринце?! Едем отсюда! Только саквояж заберу…
– Поехали! – Пратт задул фонарь и первым полез на козлы; я примерился и расчетливым ударом в затылок вышиб из него дух, потом аккуратно погрузил в карету и в два счета спеленал по рукам и ногам, не забыв и про кляп.
– Прости, Джек, однако у меня здесь еще дела…
Совсем другие дела, но…
Но неужто меня и в самом деле подрядили закинуть беса в душу наследника престола?!
Вот так поворот!
«Принц Августин решил вывести из игры своего конкурента?» – мелькнула первая мысль, но я сразу отбросил ее как слишком очевидную. Если кронпринц окажется бесноватым, то опеку над ним получит орден Изгоняющих, так какой в том прок нынешнему канцлеру?
Более того, если меня прихватят на горячем, если размотают весь клубок и всерьез возьмутся за Джека, то один след приведет к принцу Августину, другой к герцогу Мору, а вот его преосвященство, как ему и полагается, останется весь в белом.
И для этого надо всего-то замести меня на обратном пути. Арестовать по подозрению в убийстве дознавателя надзорной коллегии, а потом без лишней спешки выжать досуха, заодно присовокупив к делу и связь с нынешней любовницей кронпринца.
Помилование от короля Норвейма, пропуск за подписью принца Августина, инструкция на бумаге его личной канцелярии – все эти штришки сыграют свою роль, ведь именно такие вот штришки зачастую значат куда больше прямых улик.
Подозрения – вещь ядовитая, заразная. Замарают – добела уже не отмоешься.
И пусть внешне нынешний политический расклад особых изменений не претерпит, на деле в него тихой сапой вползет новый игрок – тот, в чьих руках окажется судьба бесноватого наследника престола. Его преосвященство.
Слишком сложно?
А слишком ли, когда на кону такие ставки?
Впрочем, мне-то что с того?
Сбросив оцепенение, я захлопнул дверцу кареты, вернулся к фонтану и запустил пальцы в заполненный кровью бочонок. Выудил снятое с Валентина лицо, прополоскал его в фонтане, дал стечь воде и начал натягивать на себя.
Теплая кожа показалась просто омерзительной на ощупь, ребра свело от рвотного позыва, стало невозможно вздохнуть. Поборов отвращение, я жадно хапнул воздуха и расправил по лицу чужую скользкую кожу, потом на место сдвинул скальп, растянул щеки, поправил глазницы и попытался пошевелить губами.
И – получилось! У меня получилось!
Я какое-то время гримасничал, привыкая к новым ощущениям, после нацепил фиксу, достал из саквояжа дорожное зеркальце и поежился, увидев отраждение чужого лица.
– Меня зовут Валентин Дрозд, – произнес, и слова прозвучали непривычно глухо. Тогда прошептал, вторя звучавшему в голосе усача акценту: – Меня зовут Валентин Дрозд, и сегодня мне едва не сломали челюсть…
На этот раз получилось гораздо лучше – благо подражать чужому говору в свое время натаскали на совесть, – поэтому я разгладил облепившую голову кожу, избавляясь от лишних морщин и складок, насухо вытерся полотенцем и вновь посмотрелся в зеркальце.
Отлично! Валентин – чисто как живой.
Я нервно хохотнул и достал бутылочку с кровью Густава Сирлина. От ее содержимого по-прежнему веяло Тьмой, но сейчас призрачное пламя опаляло уже не столь сильно, как раньше. И кто знает, если присовокупить к ней Скверну, не погасит ли та незримый огонь? Отбросив сомнения, я закатал правый рукав и осторожно взрезал ножом вену на левом запястье. Взрезал не вдоль, а поперек, и все же кровь хлынула неожиданно сильно. Бутылочка наполнилась в один миг, и куда дольше пришлось провозиться с тряпицей, заматывая порезанное запястье.
Подкатила дурнота, чужая кожа липким холодом облепила голову, вновь стало трудно дышать. Навалившись на ограждение фонтана, я дождался, пока утихнет звон в ушах, после достал из кармана прихваченный с собой из тюрьмы пузырек и вылил его содержимое в кровь.
Заткнул бутылку пробкой, встряхнул – и ладонь будто мягкое пламя окутало.
Моя и Густава кровь смешалась, Тьма принялась пожирать Скверну, и нагревшееся стекло стало подсвечивать ночной мрак едва ли не лучше фонарей.
Накинув плащ, я расстегнул ворот рубахи, выставляя напоказ шрам от веревки, и побежал к пропускному пункту на отведенную Пурпурной палате часть дворцового комплекса. Побежал, надеясь, что лишних вопросов не возникнет, и в кои-то веки в своих ожиданиях не обманулся.
Валентина там уже ждали.
Старший охранник с повязанным на плечо пурпурным бантом осветил мое лицо и с облегчением перевел дух.
– О вас дважды справлялись, – сообщил он.
Я виновато откашлялся и расправил усы.
– Тогда стоит поторопиться? – прошептал, приложив ладонь к горлу.
– Следуйте за мной.
В сопровождении двух караульных мы поспешили к резиденции герцога Арно, а та встретила нас закрытыми коваными воротами и высоченным забором, за которым сверкал освещенными окнами и многочисленными фонарями роскошный дворец.
– Нам сюда, – указал старший охранник на калитку, перед которой толпились вооруженные до зубов бойцы. Мне тут же выделили новый эскорт и без промедления запустили внутрь.
Но вот дальше все пошло наперекосяк.
– Где вас бесы носят?! – рявкнул отец Вильям, до моего появления нервно шагавший из угла в угол просторной приемной. – Уже без четверти полночь!
Всю дорогу я разминал непослушные губы, но заготовленная речь вмиг вылетела у меня из головы, и оправдания прозвучали довольно жалко.
– Возникли проблемы, – изо всех сил сутулясь, прошептал я.
– Что у тебя с голосом? – насторожился экзорцист, внимательно вгляделся в бледное лицо Валентина Дрозда, но ссадиной на скуле нисколько не заинтересовался и только охнул: – О нет! Ты испил крови Осквернителя!
– Вздор! – все так же шепотом возразил я и погладил кровоподтек. – Просто говорить больно…
– Я ведь не зря предупреждал Марка, что это чрезвычайно опасно! – словно не услышал меня отец Вильям. – Просил ведь его обойтись без самодеятельности!
– Но…
– Не ври мне! – прошипел экзорцист. – От тебя просто разит Тьмой!
Ничего не ответив, я подсмотренным у Валентина нервным движением потеребил седой ус, потом достал из-под плаща заполненную кровью бутылку, и монах тут же про меня забыл.
– Это она? – сипло выдохнул он, быстро провел ладонью вдоль стекла и тихонько рассмеялся: – О да! И Тьма, и Скверна! Чистая, ничем не замутненная сила! – Экзорцист опомнился, презрительно прищурился и поджал губы: – Твое своеволие мы обсудим позже, его светлость ждет.
Он первым зашагал на выход; я с драгоценной бутылкой засеменил следом. Мы прошли заполненный охраной коридор, пересекли пустую комнату и встали на пороге погруженного в полумрак зала. Дальняя его часть была отгорожена ширмой, оттуда доносился приглушенный гомон голосов, а на середину просторного помещения выставили покрытый черной скатертью стол с тринадцатью серебряными приборами.
Целых тринадцать?
– Жди здесь, – распорядился отец Вильям, скрылся за ширмой, а вскоре вернулся в сопровождении моложавого господина, представительного и вместе с тем взвинченного практически до состояния истерики.
– Валентин! – всплеснул руками герцог Арно. – Мы вас совсем заждались!
– Ваша светлость, – склонил я голову, признавая свою оплошность.
– Что вас задержало?!
– Обстоятельства непреодолимой силы, – прошептал я в ответ, как бы невзначай потерев свободной рукой начавший синеть кровоподтек на скуле.
– Ох уж этот ваш солдафонский юмор! – фыркнул герцог и вдруг выхватил у меня бутыль. – Это она? – спросил он у отца Вильяма.
– Она, – подтвердил экзорцист, и голос его дрогнул. – Это чистая сила, ваша светлость…
– Тогда чего мы ждем? – рассмеялся внучатый племянник его величества. – Приступим!
– Испить кровь нужно ровно в полночь, – напомнил отец Вильям, с благоговением принимая у покровителя емкость с кровью.
– Ах да! Ох уж эти формальности… – небрежно отмахнулся герцог Арно и повернулся ко мне: – Мы не забудем вашей помощи, Валентин. Преданность делу, инициативность…
– Ваша светлость, – мягко прервал его экзорцист, – время не терпит…
– Жду вас завтра, Валентин. У меня всегда найдется работа для человека ваших выдающихся способностей!
И враз потеряв ко мне всякий интерес, герцог скрылся за ширмой. Отец же Вильям смерил недобрым взглядом и скривил рот в ухмылке.
– Завтра, – многообещающе произнес монах, выдернул пробку из бутылки и принялся разливать кровь по миниатюрным серебряным стаканчикам.
Я попятился на выход, выскользнул в коридор и уже там с облегчением перевел дух.
Сработало! Святые угодники, и в самом деле сработало!
На подкашивающихся ногах я вышел в коридор и попросил караульных проводить меня на выход. Пока шагали через замощенный брусчаткой двор, все ждал злого окрика в спину, но – нет, никто не всполошился, никто не бросился в погоню.
Никто ничего не понял!
Выйдя за калитку, я лишь покачал головой в ответ на предложение начальника охраны проводить меня до проходной.
– Думаю, здесь безопасно, – и рассмеялся тихим шепотком.
– Полагаю, это так, – ответил караульный и навязывать мне охрану не стал.
Я спокойно покинул зону ответственности Пурпурной палаты, а там повернул не к фонтану с каретой, а в противоположном направлении. Отыскал черневшую темными провалами окон канцелярию тюремного департамента, прокрался на задний двор конторы напротив и отмычкой отпер дверь черного хода. Осторожно переступил через порог, отыскал в темноте лестницу и поднялся по ней на второй этаж. Дверь на крытую галерею также не стала серьезным препятствием, и вскоре я уже крался по коридору гостевой резиденции в поисках нужной двери.
Зачем? Да просто решил не оставлять незавершенных дел, вот и все.
Мог бы удрать, но люди, подобные болезному господину, не привыкли оставаться в дураках. Такие даже в Пахарте достанут, лучшая защита от них – это нападение…
Мелькнул отблеск фонаря, в соседнем коридоре зазвучали шаги, и я поспешно схоронился в глубокой нише, а когда все стихло, выбрался из-за статуи мускулистого атлета и поднялся на третий этаж. Отыскал там черный ход, отмеченный в плане апартаментов, опустился на колени и заглянул в замочную скважину.
Одна лишь чернота.
Тогда приник к отверстию ухом и вскоре уловил скрип, шлепки, короткие женские всхлипы и вскрики. А еще – донесся характерный аромат опиумного дыма.
Похоже, кронпринц Иоанн берет от жизни все…
Отыскав на кольце подходящую отмычку, я отпер замок, тихонько проскользнул внутрь и сразу замер на месте, пытаясь разобраться в обстановке.
Кладовка, это просто кладовка.
Нашарив лежавшую на полке подушку, я стянул с нее наволочку и осторожно приоткрыл дверь. В гостиной никого не оказалось, но охи и ахи теперь доносились куда отчетливей. И, что вполне логично, доносились они из приоткрытой двери спальни.
Мимо которой я благополучно и прошмыгнул.
Осторожно пробрался в прихожую, задвинул засов входной двери и только после этого вернулся полюбоваться на крайне занимательное зрелище, благо темень в спальне рассеивали многочисленные светильники, а полупрозрачная ткань балдахина происходящего на кровати действа нисколько не скрывала.
Посмотреть действительно было на что. Кронпринц Иоанн оказался распластан на спине, руки и ноги наследника престола были примотаны шелковыми шнурами к стойкам, а обнаженная прима королевской оперы скакала на нем столь самозабвенно, что скрип дерева, полагаю, был слышен и в коридоре.
Да уж – обездвижить жертву и в самом деле проблемой не станет.
Опустившись на четвереньки, я проскользнул к мерно раскачивавшейся кровати, там резко приподнялся и отдернул балахон. Пустая наволочка накрыла запрокинутую девичью голову, а, прежде чем успел поднять крик одурманенный опиумом кронпринц, в его рот оказалась затолкана скомканная сорочка.
Инга принялась вырываться, и пришлось слегка ее придушить, потом я занялся наследником престола, шею которого без особого пиетета ухватил и сжимал до тех пор, пока не закатились яростно вперившиеся в меня глаза. Сразу ослабил хватку, нащупал пульс и с облегчением перевел дух.
Живой! Убивать кронпринца не входило в мои планы.
Смяв полученную от болезного господина бумажку, я зашвырнул ее в дальний угол, затем стянул с пальца серебряный перстень официала ордена Изгоняющих и спрятал его под подушкой, словно кольцо случайно слетело с пальца душителя.
А что удавить жертву не вышло, так ничего удивительного – артрит у человека.
Да – Якоб Ланц в очередной раз оправдал прозвище Ловкач и, пока из него выбивали дух, успел подменить моим перстнем перстень из бархатного мешочка на шее вербовщика. И пусть теперь болезный господин объясняется, каким образом кольцо с его личным номером оказалось под подушкой полузадушенного наследника престола!
Хотел бы я при этом присутствовать!
А даже если выкрутится, заговорщики вспомнят обо мне еще очень нескоро; будет время на новом месте обустроиться. Главное, ноги отсюда унести…
Соскочив с кровати, я поспешил к черному ходу, отпер дверь и настороженно выглянул в коридор. Никого. Тогда спустился на второй этаж и выбрался на улицу через открытое окно.

До фонтана добрался без приключений. Там заглянул в карету, убедился, что Джек до сих пор валяется без сознания, и щедро окропил его крепленым вином. После развязал путы, сунул полупустую бутылку под руку и со спокойной душой прикрыл дверцу.
Пьянство на рабочем месте в такой-то день – пустяки, дело житейское. Сегодня часовым точно будет не до переборщившего с вином господина Пратта.
Но нет, караульные бдели и проверяли все кареты подряд, невзирая на чины и звания их владельцев. Еще и лица высвечивали. В одном повезло – экзорцисты выезжающими нисколько не интересовались, их внимание полностью занимали те, кто двигался в противоположном направлении. А таких оказалось вовсе немало: челядь как раз начала подъезжать за припозднившимися на балу господами, и с той стороны выстроилась целая вереница карет.
Когда заглянули к Джеку, я хоть и обливался холодным потом, но все же нашел в себе силы пошутить:
– Только не разбудите, а то до утра не угомонится.
Начальник караула недобро глянул на незнакомого усача и спросил:
– Куда направляетесь, любезный?
– Велено домой доставить, – ответил я. – На Старгородскую аллею, дом второй от пруда.
– Проезжай!
И я проехал. На служебных воротах на карету никто не взглянул, а некие мутные личности, крутившиеся поблизости, ждали точно не меня. Ну какой из меня, право слово, Себастьян Март?
Кое-как разминувшись со встречными каретами, я вывернул на бульвар и придержал лошадей. Только придержал – и на козлы тотчас взобрался Ловкач, под глазом которого наливался глубокой синевой свежий синяк.
– Ну и рожа у тебя, Себастьян, – поежился он. – Раньше и то, право слово, краше была.
– Хмурый где? – спросил я у него.
– Здесь! – отозвался невесть когда запрыгнувший на запятки головорез.
– Лезь в карету, присмотри за рыжим.
– Серьезно?
– Да! Быстрее, пока он не очухался! – поторопил я его и, глянув на хитрющую физиономию Якоба, поинтересовался, как обстоят дела с опиумом.
– В лучшем виде, – доложил мошенник с лукавой улыбкой. – Никто не жалуется.
– Продолжай в том же духе.
– Продолжай? – озадачился Ланц. – А ты?
Забыв о чужом лице, я поморщился, и жулик отодвинулся, напуганный странной и страшной гримасой.
– По состоянию здоровья мне настоятельно требуется сменить климат, – вздохнул я, – но ты особо не наглей, за тобой есть кому присмотреть. Хмурый за партнера останется, да и мы с Густавом легко дотянемся. У нас длинные руки.
– Напугал! – фыркнул Якоб и уточнил: – И как долго мне твою ношу тянуть?
– А сколько прожить хочешь, на столько и ориентируйся, – посоветовал я, направляя лошадей в сторону порта. – Я, если когда-нибудь и вернусь, за тебя работать точно не стану.
– А лицо?
– Что – лицо?
– Теперь у тебя новое лицо?
Я прикоснулся к щеке, почувствовал неестественную упругость мертвой плоти и покачал головой:
– Нет, это чужое. Мне оно не нравится.
– Немногие в нашем деле могут позволить себе пользоваться собственным, – многозначительно выдал Ловкач и замолчал.
Так и ехали до самого порта – молча. А там я загнал карету прямо на пирс, соскочил с козел и наконец содрал с себя чужую кожу. С остервенением зашвырнул физиономию мертвеца в темную воду и только тогда вновь почувствовал себя живым.
– Ведите себя хорошо, – напоследок велел жуликам, вытащил из кареты валявшегося в беспамятстве приятеля и потащил его к покачивавшейся на волнах каракке.
Потащил к новой жизни; хочет он того или нет.
Я свой выбор сделал и менять его в любом случае не собирался.

Эпилог

Месяц Святой Августины Травницы  
Год 989-й от Великого Собора  

Одни люди уверены, что все мы лишь игрушки в руках Святых; другие убеждают окружающих, а зачастую и себя, будто человек сам творец собственной судьбы.
Как обычно, истина находится где-то посередине.
Святые предопределяют каждый наш чих или же человек способен одной лишь силой воли перекроить мир под себя?
Ни то ни другое, друзья мои, ни то ни другое. Ведь даже Святым в их смертном обличье не дано было изменить людскую природу и превозмочь законы мироздания.
И пусть говорят, будто Святые не подкидывают неразрешимых задач, а испытания лишь делают нас сильнее, но иногда стоит не рвать впустую жилы, но сесть на берегу реки и подождать, пока мимо проплывет труп врага. От себя лишь посоветую заранее озаботиться тем, чтобы ожидание не продлилось слишком долго.
Я об этом позаботился, но, видят Святые, это были вынужденные меры.
И даже если меня слегка занесло, кто из нас без греха?
Так, Святой Огюст, да?

Первую ночь плавания я провел с Бертой. Просто лежал рядом, обнимал ее и думал.
Много думал. В основном о том, что ждет нас в Пахарте. Именно – нас.
Мы и раньше были не чужие друг другу люди, но, если начистоту, могли разбежаться в любой момент, теперь же все переменилось самым решительным образом. Теперь мы крепко-накрепко связаны друг с другом. Лет так на пятнадцать как минимум.
Впрочем, стоит ли загадывать на такой срок?

Под утро я потихоньку выскользнул из каюты и поднялся на палубу. Эдвард Рох в гордом одиночестве пил под навесом вино и наблюдал за вспухавшим над водной гладью алым шаром солнца. К нему подходить не стал, вместо этого встал рядом с мрачно глядевшим за борт Густавом.
– О чем думаешь? – спросил у нашего капитана.
– Думаю, не стоило ли затащить девчонку на борт силой, – нахмурился чернокнижник.
– Брось! – рассмеялся я. – Твоя дочь уже взрослая!
– Она решила остаться с Карлом! – с затаенной обидой произнес Сирлин. – Он ей даже не родственник!
– Она знает его с пеленок, – усмехнулся я, – а ты для нее нечто эфемерное, знаешь ли. Нереальное.
– Но ее мать отправилась со мной!
– Судя по наличию у вас общей дочери, ее мать убедилась в твоей реальности как минимум один раз. Хотя, полагаю, это случалось несколько чаще.
Густав глянул на меня, будто собирался скинуть в воду, но пересилил себя и лишь недобро улыбнулся. Я в ответ на свою реплику ожидал громов и молний и потому заподозрил неладное.
Нет – за борт не выкинет, но…
…но тут чернокнижник выкрикнул резкий приказ, и даже моих скудных познаний в пахартском хватило, чтобы разобрать слова.
«Выпускайте солнцеволосого!» – прозвучала команда.
«Солнцеволосый» – это рыжий. А рыжий…
– Твою мать! – в сердцах выругался я и завертел головой по сторонам в поисках укрытия.
Не успел. Голый по пояс Джек Пратт вырвался на палубу, аки разъяренный лев, сразу углядел меня и заорал:
– Ты покойник, Себастьян!
– Приятных развлечений, – похлопал меня по плечу Густав и отошел в сторону.
А я бросился наутек.
– Стой! – рявкнул Джек и кинулся следом.
Корабль – не самое подходящее место для игры в догонялки, и довольно быстро я сообразил, что ничего лучшего, чем просто бегать вокруг мачты, сейчас не придумать. Пратт сыпал проклятиями и угрозами, а мне оставалось лишь заботиться о том, чтобы между нами всегда находилась эта слегка покачивающаяся деревяшка.
– На куски порву! – выл Джек, но уже без былого энтузиазма.
– Я тебе жизнь, между прочим, спас, – сообщил я в ответ и, по-прежнему держась от него подальше, в двух словах поведал о событиях вчерашнего вечера. – Тот болезный все подстроил так, чтобы нас обоих в кандалы заковали! – заявил под конец.
– Но ты ведь кронпринца не удавил? – удивился Джек и тяжело привалился к мачте, пытаясь отдышаться.
– Нет, только придушил слегка.
– И кольцо вербовщика оставил?
– Оставил. Теперь ему не до нас будет.
– Так объясни, какого беса тогда ты затащил меня на корабль?! – взорвался рыжий. – Зачем мне в Пахарту?! А? Объясни!
– Это для твоей же безопасности!
– Кронпринц в порядке?
– В порядке.
– Герцог Арно получил, что хотел?
– Получил, – улыбнулся я.
– И подвоха он не заподозрил?
– Не заподозрил.
– Так какого беса, Себастьян?! Какого беса?!
Я тяжело вздохнул и замялся.
– Видишь ли, Джек, – произнес, собираясь с мыслями, – герцог Арно получил несколько больше, чем планировалось изначально.
– В смысле? – насторожился рыжий.
– Для большего правдоподобия пришлось добавить в кровь некий… так, скажем… препарат, который вызывает временный подъем сил, но при этом отличается одним неприятным побочным действием… летального характера.
– Ты отравил второго человека в очереди на королевский трон? – уточнил бывший заместитель главы дворцовой Охранки как-то слишком уж спокойно.
– Если не для протокола, то – да, – признался я в содеянном и добавил: – Вообще, формально жертв у нас тринадцать, но остальные не столь важные персоны. Думаю, речь идет о бывших членах так называемого «Червонного клуба».
– Помогите нам Святые! – охнул Джек, развернулся и зашагал под навес к Эдварду Роху.
Я последовал за ним на некотором удалении, но рыжий про меня словно забыл. Он забрал у лучника бутылку вина и приложился к горлышку.
– Не подавись, – неодобрительно хмыкнул Эдвард и оставил нас наедине.
Джек вытер потекший по шее рубиновый напиток, откашлялся и уставился на меня.
– Позволь, уточню, – произнес он, сделав очередной глоток. – Ты травишь сына кронпринца Иоанна и одновременно даешь понять безутешному отцу, что, либо принц Августин, либо его преосвященство, а то и оба сразу, готовы пойти даже на убийство, только бы не допустить его коронации? Ты хоть понимаешь, какую кашу заварил?
Я уселся напротив приятеля и совершенно спокойно произнес:
– Полагаю, теперь кронпринцу Иоанну не останется ничего другого, кроме как кинуться в объятия герцога Мора.
– Сукин сын! – в сердцах выругался Пратт. – Как тебя только земля до сих пор носит?
– Мы в море, если ты не заметил.
– Когда невестка герцога Мора взойдет на престол, я хочу стать главой Охранки, – немедленно озвучил Пратт свое условие. – И не четвертого управления, а всей! Понял?
– Уверен, тебя скоро и за уши в Стильг не вытащишь, – покачал я головой. – С такой-то нательной росписью все туземные красотки твоими будут.
– Серьезно?
– Да на тебя даже матросы засматриваются! – хохотнул я и сразу поправился: – В смысле – из зависти. Не веришь мне, у Эдварда спроси. Ты в Пахарте хоть сотню жен завести сможешь, и никто тебе слова дурного не скажет!
– Себастьян, – печально вздохнул Джек, – ты забываешь об одной простой вещи: мы с тобой нищие, дружище. Голодранцы без роду и племени, вот мы кто!
– К слову сказать, наш капитан должен мне тысячу бочонков первосортного опиума. Тысячу мне, двести – тебе.
– И сколько это в золоте? – прищурился Пратт.
Я молча вывел пальцем на залитой вином столешнице ряд цифр, и рыжий пройдоха восхищенно присвистнул:
– Серьезно?!
– Серьезней не бывает.
– И что ты хочешь получить взамен? – озадачился Джек. – За исключением дружбы до гробовой доски, разумеется?
– Думаю, твои связи при дворе, а в особенности в канцелярии по делам языческих земель, окажутся для нас вовсе не бесполезными.
– Это можно обсудить.
– Это нужно обсудить. – Я забрал у приятеля бутылку и, следуя его примеру, хлебнул из горла.
День только начинался, и пить было слишком рано, но ведь начинался не только новый день. Начиналась новая жизнь.
Моя очередная новая жизнь.
Какой она будет, не знаю, уверен в одном – скучать точно не придется…